В.Д.Соловей «КРОВЬ» И «ПОЧВА» РУССКОЙ ИСТОРИИ Загадка русской истории

Предыдущая тема Следующая тема Перейти вниз

В.Д.Соловей «КРОВЬ» И «ПОЧВА» РУССКОЙ ИСТОРИИ Загадка русской истории

Сообщение  Белов в Ср Дек 14, 2011 10:33 pm

В.Д.Соловей «КРОВЬ» И «ПОЧВА» РУССКОЙ ИСТОРИИ Загадка русской истории (Введение)

Загадка русской истории
(Введение)

Хотя популярная некогда шутка о «нашем непредсказуемом прошлом» давно уже превратилась в избитую банальность, от этого она не стала менее верной. Но в отношении отечественной истории ее правота ничуть не больше, чем в отношении истории любой другой страны.
В некотором смысле перманентная ревизия истории неизбежна хотя бы в силу развития науки, которая занимается ее изучением. Историки обнаруживают новые факты, документы и свидетельства, изыскивают возможность извлечь из уже известных источников дополнительную информацию, генерируют новые интерпретации, обращаются к ранее не исследовавшимся аспектам прошлого. Все это неизбежно меняет его восприятие, приводит к формированию новой картины истории, которая через учебники, популярную литературу, по культурным и информационным каналам просачивается в общество, в обыденное сознание, приводя к изменению казавшегося незыблемым прошлого. Новые интерпретации фактически создают новую историю. Не остается даже неоспоримых фактов, ведь в новых интерпретациях им просто может не оказаться места, или они будут радикально переоценены.
Все это мы слишком хорошо знаем по кардинальному пересмотру российской истории, который в XX в. происходил по крайней мере трижды: после большевистской революции, затем – в 30-е годы и, наконец, на исходе ушедшего века. Однако наша история не исключение, а наиболее яркое выражение общего правила. Если сравнить два учебника по истории любой европейской страны – один, написанный в начале XX в., а другой – столетием позже, - то сложится впечатление, что читаешь об историях разных стран.
В то же время упомянутый советский и посткоммунистический опыт наглядно показывает, что более фундаментальным фактором ревизии истории оказывается не развитие исторической науки, а изменение внешней по отношению к ней политико-идеологической и культурной ситуации. Это наблюдение справедливо не только для нашей страны. Правда, поскольку в России политико-идеологический контекст менялся стремительно и радикально, то соответственно не менее стремительно и радикально менялся взгляд на историю. Старая картина прошлого видоизменялась не путем внесения в нее небольших и постепенно накапливавшихся поправок, а навязывалась в приказном порядке. Поэтому, хотя результат внешне был одинаковым – ревизия прошлого, в случае России она сопровождалась интеллектуальной дезориентацией, потерей моральных ориентиров и культурным шоком.
Но главное, что отличает изменения в восприятии русской истории от того, как это происходит в других странах, - мощная негативистская струя в интерпретациях отечественной истории. Проще говоря, всякий ее пересмотр сопровождался ее очередным уничижением. Тенденция рассматривать русскую историю как историю ошибок и кровавых преступлений, как неполноценную в сравнении с историей Запада составляет важную (временами преобладавшую) тенденцию отечественной культурной и интеллектуальной жизни с первой трети XIX в. В этом видении Запад провозглашается или подразумевается нормой, а Россия – нарушением, дефектом нормальности. Следовательно, делается вывод, чтобы стать успешной страной России и русским надо отказаться от собственной идентичности, перестать быть русскими.
Вот типичное утверждение современного либерального исследователя, автора учебника по русской истории: «Россия может сохраниться, только став частью западной цивилизации, только сменив цивилизационный код» . Морально сомнительное, оно отнюдь не безукоризненно интеллектуально. Ведь никто не призывает к подобной смене цивилизационного кода Китай, априори исходя из его незападной идентичности. Но и принадлежность России к западной цивилизации остается открытым и остро дискуссионным вопросом. По крайней мере для самого Запада европейскость России отнюдь не аксиоматична, как она аксиоматична для российской интеллигенции. Наоборот, для элитарного и массового сознания Запада sine qua non именно азиатский, а не европейский характер России.
А ведь очень невежливо, очень, скажем так, по-азиатски, ломиться в чужой дом, не спросив мнения его хозяев. А они упорно, из века в век повторяют настырным российским западникам: господа, вас здесь не стояло! О том, что отношение западного общества к русским представляет исторически устойчивую паранойю, пропитано подсознательным страхом и враждебностью, писал не какой-нибудь замшелый русский националист-конспиролог, а рафинированный французский интеллектуал, известный философ Ролан Барт.
Еще с допетровских времен в Европе формировался влиятельный комплекс негативных представлений о России. Он проник в нашу страну и прижился в ней, причем отнюдь не в виде маргинальной позиции, а как хозяин. Комплекс национальной неполноценности, русского самоуничижения и западного превосходства стал системообразующим элементом мировоззрения отечественной интеллигенции. Правда, русская ситуация не уникальна. Аналогичный негативный комплекс представлений европейцы сформировали об Испании. Он получил в испанской историографии название «черной легенды» - отрицательного образа национального сообщества и страны, созданного на основе тенденциозно подобранных или сфальсифицированных фактов с явными идеологическими целями дискредитации государства.
Аналогия с Испанией усиливается тем, что реакции испанцев на «черную легенду» предвосхитили реакции русских. С одной стороны, значительная часть образованного испанского класса восприняла и интернализовала «черную легенду», ставшую в итоге частью собственно испанского исторического мировоззрения. С другой стороны, на официальном уровне испанская монархия противопоставила «черной легенде» не менее тенденциозную «розовую легенду» - «апологетические сочинения, в которых превозносились все мыслимые и немыслимые заслуги и совершенства испанской нации» .
Так или иначе, в Испании и в России произошла успешная рецепция негативистского взгляда на собственное прошлое. Судя по его постоянному воспроизведению, он прочно укоренился в российской почве. Почему и как это получилось – вопрос, требующий отдельного рассмотрения. Меня же сейчас больше занимают культурные и психологические последствия негативизации национального прошлого.
По уверениям социальной психологии, позитивный взгляд на себя и группу, к которой принадлежишь, нормален и естественен для человека, в то время как самоуничижение и низкая оценка своей группы – признак глубокого психического неблагополучия, чреватого ослаблением и дезинтеграцией группы. Применительно к нашей теме это означает, что патриотический взгляд на историю выражает фундаментальную общечеловеческую потребность в самоуважении и уважении собственной страны и народа. Наоборот, негативизация истории, унижение страны и народа – даже если они продиктованы якобы соображениями интеллектуальной честности – разрушительны для психического и морального здоровья общества и персонально тех людей, которые настойчиво занимаются подобными вещами.
Люди, последовательно и упорно настаивающие на неполноценности России в сравнении с «цивилизованными странами», в психологическом и культурном смыслах уже расстались с «варварской» Россией и ее «диким» народом; они считают себя принадлежащими к другому - «цивилизованному» - сообществу. Подобный психологический перевертыш можно назвать красивым термином «внутренняя эмиграция», хотя лично мне кажется, что слово «предательство» определяет суть этого явления более точно. Ведь речь идет, говоря без обиняков, о моральном предательстве собственного народа и собственной страны.
Так что же, автор этих строк пытается доказать, что история России должна писаться в патриотическом ключе вопреки любым фактам? Если угодно, да. Хотя бы потому, что жизнеутверждающий взгляд на прошлое критически важен для сохранения психического здоровья и морального сплочения нации, для ее способности творить собственное будущее. Прошлое программирует будущее – это известно не только из литературных антиутопий, но из реальной, подлинной истории.
Данное обстоятельство наконец-то осознано современной российской властью, озаботившейся содержанием и, главное, духом отечественных учебников по истории и общественным дисциплинам. В июне 2007 г. личное внимание сему вопросу уделил президент России Владимир Путин.
К слову, никакие факты не смущают тех, кто пишет истории близлежащих (и не только) к России государств. Народы, покорно склонявшие выи перед любыми иноплеменными пришельцами, народы, чей вклад во всемирную культуру ограничивается парой-тройкой гастрономических изысков или фольклорных номеров, народы, сохранившиеся на свете лишь благодаря доброй воле их северного соседа, предстают в собственных историях неузнаваемыми - свободолюбивыми, героическими, высококультурными воплощениями всех и всяческих достоинств.
К счастью, Россия являет собой той редкий случай, когда нет нужды игнорировать даже самые неприятные факты собственной истории и натужно ее мифологизировать. Просто надо избавиться от полонившего нашу культуру гнетущего комплекса неполноценности и увидеть очевидное: история России – одна из самых успешных среди историй многих стран и народов. Предвижу, что определение нашей истории как «успешной» вызовет непонимание даже среди русских националистов, готовых считать ее героической, драматической, трагической, но никак не успешной. А ведь на протяжении последней полутысячи лет Россия являла одну из наиболее успешных в мировой истории стран.
Но для адекватной оценки ее достижений надо отойти от культурно-исторического западоцентризма, рассматривающего современный мир с телеологической позиции, согласно которой Запад оказывается моделью и идеалом человеческого развития. Запад лишь малая часть современного мира, а его лидерство в человеческом сообществе не более чем кратковременный исторический эпизод, который, возможно, уже близится к своему завершению.
Это видно даже в том экономико-центрическом ракусре, который Запад, традиционно обожествляющий экономическую мощь, навязал всему человечеству. Самую динамичную и перспективную региональную экономику современного мира представляет не Запад - объединенная Европа и США, а Восточная Азия. По заслуживающим доверия прогнозам, доля экономики Китая в суммарном ВВП мира к 2025 г. превзойдет долю США и объединенной Европы, не говоря уже о России. Добавив к Китаю Японию и Южную Корею, мы увидим нарастающее экономическое преимущество Восточной Азии над всеми другими глобальными экономическими центрами мира. «Европа была прошлым, США являются настоящим, а Азия, с доминирующим в ней Китаем, станет будущим мировой экономики» .
Рядом с Китаем набирает силу еще один азиатский гигант – Индия. Хотя эксперты единодушны в том, что XXI в. не будет западным, они не уверены, что он пройдет под знаком китайской гегемонии. Китайской окажется, возможно, только первая его половина, а затем на первые роли выйдет Индия .
Лишь на первый взгляд такая перспектива выглядит драматическим изменением глобального порядка. В действительности же в ней нет ничего экстраординарного, Экономическая гегемония Запада насчитывает не более двухсот лет, в то время как в более протяженной исторической ретроспективе экономическое преобладание Востока было заметным и неоспоримым. Еще в 1800 г. доля Китая в мировом промышленном производстве составляла ровно треть (33,3 %), Индии – 19,7 % против менее трети всего западного мира и России . Это значит, что последнее тридцатилетие Восток крайне энергично и уверенно возвращает на время утерянное экономическое первенство, подкрепляя экономическое наступление наращиванием военной мощи. О демографическом превосходстве Юга и говорить не приходится.
Если не на наших глазах, то на глазах наших детей произойдет драматическое изменение казавшегося незыблемым мира. Глобальный сдвиг окажется крайне болезненным и чреватым глобальной нестабильностью. Соединенные Штаты (возможно, не только они) не станут спокойно взирать на Китай, бросающий вызов их могуществу. Тем более что вопреки распространенным мифам «Поднебесное царство» вовсе не намерено инкапсулироваться и ограничиться статусом силы-без-действия. Стержень стратегии Китая все более заметно составляет стремление к глобальному доминированию .
Распад западоцентристской культурной картины мира предполагает выбор более объективной и масштабной шкалы для сравнений, которой может послужить предложенное французскими историками школы «Анналов» понятие Большого времени. Это глобальные временные ритмы, в течение которых происходят незаметные изменения, не воспринимаемые с обыденной точки зрения как события и выглядящие природными. В Большом времени исследовательская оптика направляется не на актуальную динамику, а на социальные, демографические, культурные и ментальные процессы естественноисторического, то есть сродни природным изменениям, характера.
В рамках этого подхода первым главным достижением России в Большом времени можно считать сохранение национальной независимости. В колониальной зависимости от Запада оказался почти весь неевропейский мир, за исключением находившейся на тихоокеанских «задворках» Японии и экзотического Сиама (Таиланда). Наводившая ужас на Европу Османская империя сжалась до Турции и оказалась в унизительной зависимости от Запада; фактически европейской полуколонией стал «желтый колосс» - Китай. Россия не только выстояла, но и успешно развивалась.
Развитие во всех смыслах и отношениях – второе главное достижение России и русских: относительно мирная колонизация огромных территорий, создание разветвленных структур высокой цивилизации и государственности; высокая (вплоть до 50-х гг. XX в.) демографическая динамика, успешная интеграция и ассимиляция других народов; формирование мощной и конкурентоспособной экономики, а также (в советскую эпоху) социального государства и массового общества, по потреблению и благосостоянию уступающего Западу, но превосходящего практически весь не-Запад; создание и массовое распространение «высокого» литературного языка, формирование полноценной и влиятельной национальной культуры. Несмотря на срывы и катаклизмы, страна становилась все сильнее, а каждое новое поколение русских жило дольше и лучше, чем предшествовавшие . Так было вплоть до последних двух десятилетий.
Наконец, вырванный в жестокой борьбе третий «трофей» русских - политическое и военное доминирование в северной Евразии. Значение России как военно-стратегического и геополитического фактора с начала XVIII в. постоянно возрастало. Она стала главным театром военных действий и сыграла решающую роль в битвах за мировое господство, разворачивавшихся в XIX и XX вв. (наполеоновские, I и II мировые войны).
Не выглядит ли это утверждение преувеличением применительно к I мировой войне, в которой Россия оказалась в роли проигравшей стороны? Но если бы не поспешное русское наступление на Восточную Пруссию, то уже осенью 1914 г. победоносные тевтонские колонны могли промаршировать по Елисейским полям. Одним сокрушительным ударом Россия подорвала военную силу и моральный дух Австро-Венгрии. Сошлюсь, наконец, на авторитетное мнение крупнейшего британского специалиста по истории имперской России Доминика Ливена: «Без России Антанта никогда не смогла бы победить центральные державы. После выхода России из войны лишь обращение к США могло спасти ее» .
Эти грандиозные успехи и достижения русских и России были обеспечены в сжатые сроки и оплачены высокой ценой, но, делая поправку на масштаб, время, сложность задач и агрессивный внешний контекст, вряд ли более высокой, чем аналогичные достижения Запада.
Упоминание о «цене» здесь не случайно. Даже позитивный взгляд на русскую историю указывает, что оборотной стороной ее успехов была непропорционально высокая человеческая цена. Что уж говорить о «черной легенде», где наше прошлое предстает нескончаемой чередой катастроф и кровавых преступлений с миллионами жертв. Однако представление об имманентных русской истории жестокости и варварстве вдребезги разбивается при ее сравнении с историей Запада.
Начнем с Ивана Грозного, чье прозвище на иностранные языки переводится как «Ужасный», хотя семантические значения этих слов совсем не близки. Так вот, этот царь казнил около 4 тысяч человек, а его английская современница, «пошлая девица» Елизавета I, – 89 тысяч своих компатриотов. И что же? Один монарх вошел в историю символом жестокости, а другой считается величайшим государственным деятелем Британии. Разорение Иваном IV Новгорода Великого выглядит детской шалостью на фоне альбигойских войн, когда крестоносцы вырезали больше половины населения Южной Франции.
Потери России в Смутное время рубежа XVI и XVII составили, по некоторым оценкам, до четверти населения. Тридцатилетняя война стоила Германии не меньше половины населения.
Ну уж с большевистской революцией, гражданской войной и последующими коммунистическими делами русские всех переплюнули, - скажет кто-то. И глубоко ошибется. Жертвами революции и гражданской войны в России стали 16 млн человек – цифра колоссальная и беспримерная. Но в отношении к общей численности населения Франция в эпоху своей Великой революции понесла потери больше, чем Россия, или, в случае минимальных оценок, сопоставимые с российскими. Не говорю уже о Германии, цена капиталистической революции (так нередко называют Тридцатилетнюю войну) в которой оказалась еще выше.
Социальная и антропологическая цена советской коллективизации сравнима с огораживаниями, массовыми захватами общинных крестьянских земель в Англии. 72 тысяч бродяг и нищих, повешенных в Англии первой половины XVI в.; массовая высылка английских крестьян, ставших бродягами, на галеры; изгнание 15 тысяч крестьян из графства Сазерленд (в XIX в.! и это лишь один эпизод) и многие другие вещи из того же ряда были ничем не краше и не гуманнее высылки «кулаков» в СССР 1930-х гг. А доля жертв в общей численности населения в советском и в английском случаях сопоставима. Такова была страшная цена, заплаченная за модернизацию, причем европейская цена вряд ли существенно ниже российской.
Еще один жупел – сталинские репрессии, подлинные масштабы которых значительно меньше оценок, ставших общим местом и составляющих предмет тщательно культивируемого мифа. Какова же реальность?
В общей сложности с 1930 по 1953 г. через лагеря и колонии прошло 18,3 млн человек, то есть ежегодно в местах заключения в среднем находилось около 1,5 млн человек (когда больше, когда меньше). Для сравнения: в демократической России конца 1990-х гг. насчитывалось почти столько же заключенных при меньшей численности населения страны; сейчас – 890 тысяч человек
Собственно «политики», то есть осужденные за контрреволюционные преступления, в общей численности зэков сталинских лагерей составляли 20,2 % ((3,7 млн). Из них были приговорены к расстрелу 786 тысяч человек. Что и говорить, очень много. Однако это равно суммарной статистике убийств (без умерших от ран и пропавших без вести) в России в течение последних пятнадцати лет . Даже в праведном негодовании не стоит изображать Сталина хуже, чем он был. В нашей истории хватало подлинной крови, но, в общем, она была ничуть не более кровавой, чем история многих европейских стран и народов.
Отличие от Европы в данном случае состоит в следующем. Там «хвост рубили по частям»: процесс модернизации, включая раскрестьянивание, занял десятилетия и даже столетия, а в России его отрубили сразу. Наши основные потери от и вследствие модернизации сконцентрировались по времени, уложились в какие-то 30-40 лет XX в. Форсированный и жестокий характер модернизации (а где она была мягкой и гуманной?), хронологически совпавшей с Великой Отечественной войной, стал причиной беспрецедентного социального и морально-психологического стресса, вызвал русский этнический надлом. Ведь главной человеческой силой модернизации и костяком вооруженных сил империи были русские, на которых и без того традиционно падала непропорционально высокая социальная нагрузка. Вообще историческую особенность России составляла более высокая, чем в Европе, норма социального давления, что было вызвано агрессивной внешней средой, неблагоприятными природно-климатическими условиями и фактором необъятного пространства.
Поэтому самое парадоксальное и потрясающее в русском успехе то, что он был достигнут не благодаря, а вопреки обстоятельствам – вопреки природно-климатическим и геополитическим факторам. Рождение мощного государства в северных евразийских пустынях выглядело вызовом здравому смыслу и самой человеческой природе. Высокая цивилизация возникла там, где впору думать исключительно о выживании . По словам крупного отечественного историка, одного из лучших знатоков экономической истории дореволюционной России Леонида Милова, природно-климатические условия в пределах восточноевропейской равнины были настолько неблагоприятны, что создавали условия «для многовекового существования в этом регионе лишь сравнительно примитивного земледельческого общества» . В Центральной России один год из каждых трех был неурожайным.
Право на гегемонию в северной Евразии русские заслужили не только успешным ответом на вызовы природы и климата, но и вырвали в жестокой и бескомпромиссной конкуренции с другими народами. «Ничто не предвещало двенадцать веков тому назад, что малочисленный юный народ, поселившийся в густых лесах дальней оконечности тогдашней ойкумены… страшно далеко от существовавших уже не одну тысячу лет очагов цивилизаций – что этот незаметный среди десятков других народ ждет великая участь. Наши предки оказались упорны и удачливы. Куда делись скифы, сарматы, хазары? Были времена, когда они подавали куда больше надежд. Где обры, половцы, печенеги, берендеи?… История всегда была безумно жестокой; милосердие к малым, слабым и проигравшим – изобретение новейшее и еще не вполне привившееся» . В конечном счете в пользу Московии решился и «старый спор славян между собою», хотя ее «стартовая» позиция выглядела несравненно более уязвимой в сравнении с Литвой и Польшей.
Вот так в борьбе с природой, климатом и другими народами (каждые два года из трех своей истории Россия находилась в состоянии войны) русские завоевали право организовать социально-политический и экономический порядок на необъятных евразийских пространствах на свой лад.
В части долговременного успеха русские могут смело делить пальму первенства с англосаксами, хотя и те, и другие в Большом времени, похоже, уступают китайцам. Однако в чем русские, безусловно, вне конкуренции, так это в невероятной способности добиваться масштабного успеха вопреки всем и всяческим обстоятельствам.
Но это лишь констатация очевидного, за которой скрывается фундаментальная загадка: почему наша история была успешной, если все – природа, климат, внешнее окружение – работало против этого? Почему долговременный успех России, начавшийся с начала XVI в. (если не с конца XV в.), на исходе XX в. прекратился?
Поисками ответа на этот – центральный - вопрос нашей истории и в известном смысле нашего настоящего и должна бы в первую очередь заниматься отечественная историческая наука. Должна, но не занимается. Более того, этот вопрос даже не осознается отечественным социогуманитарным знанием.
Но как на него можно ответить? Наш успех в истории нельзя объяснить успешным стечением обстоятельств: обстоятельства чаще складывались неблагоприятно, чем удачно для русских. Не говорю уже, что в настоящее время внешние факторы развития более благоприятны, чем, скажем, четыреста лет тому назад, а страна переживает очевидный упадок с едва наметившейся тенденцией к восстановлению лишь тени ее былой мощи.
Везение? Повезти может раз, другой, но если «везет» на протяжении веков, то это уже закономерность или, как говорится в анекдоте, «тенденция, однако…» Ведь везением еще надо уметь воспользоваться, а тем более надо обладать незаурядным мужеством, чтобы восставать из провалов и поражений сильнее, чем прежде.
Попытки использовать для объяснения специфики русской истории уникальные констелляции обстоятельств (так называемый «многофакторный подход») неплохо работают применительно к отдельно взятым историческим феноменам, но не к протяженным и масштабным историческим процессам. Во-первых, из-за практической невозможности в рамках исследования учесть всю совокупность факторов и обстоятельств, участвовавших в процессе и повлиявших на него. В то же время отбор этих факторов, предполагающий их субординацию и иерархизацию, с неизбежностью ведет - и это, во-вторых, - к выделению главного, доминирующего фактора или отношения, с позиции которого и ведется исследование.
Влиятельная точка зрения, восходящая еще к «государственной школе» русской историографии, обнаруживает движущую силу и заодно специфику российской истории в самодовлеющем отечественном государстве. Однако это никакой не ответ, а новый вопрос. Почему ни в Литве, ни в Польше, ни среди татар, чувашей или «чуди белоглазой» подобное государство возникнуть не смогло, а появилось в той части Европы, которая на некоторых географических картах маркирована как «Русская равнина»? Почему русские успешно заимствовали у монголов, Золотой Орды эффективные методы и формы управления и организации пространства, а другим народам усвоение этого опыта оказалось не под силу?
Попутно нельзя не отметить ошибочность двух широко распространенных, влиятельных в общественном мнении и полярных историко-культурных стереотипов восприятия отношений государства и общества. Согласно одному из них, приписываемому ранним славянофилам, русские - народ «безгосударственный», не способный к государственному творчеству. Но почему же именно этому «безгосударственному» народу удалось создать самую эффективную (что бесспорно в исторической ретроспективе) государственную машину Северной Евразии?
На противоположном полюсе находится утверждение о самодовлеющем государстве, сформировавшем у русских покорность и склонность к безропотному подчинению. И это при том, что «Россия – едва ли не мировой чемпион по части народных восстаний, крестьянских войн и городских бунтов» ! Самое потрясающее, что миф о русской «забитости» и «пассивности» непостижимым образом уживается с не менее мощным мифом о «бессмысленном и беспощадном» русском бунте.
Не дает внятного объяснения сущностному своеобразию отечественной истории и природно-климатическая концепция, популярность которой среди широкой публики создана работой Паршева «Почему Россия не Америка». Ее суть сводится к тому, что особые черты русской истории - самодовлеющий, авторитарный тип отечественной государственности, гипертрофированное участие государства в экономической деятельности, общинность (соборность, коллективизм) как устойчивый принцип социальной организации общества, особенности культуры и национальной психики – производное от сурового климата, природы и огромных пространств России.
Признавая важное, порою первостепенное влияние природы и климата на российскую историю, важно не перепутать местами причины и следствия. Не только русский, но и другие народы восточноевропейской равнины испытывали влияние сурового климата и питались от небогатых почв или, в формулировке Милова, «принадлежали к единому типу социумов с минимальным объемом совокупного прибавочного продукта» . Однако, несмотря на общие условия жизни, исторические результаты оказались радикально различными: одни ценою колоссальных жертв и усилий создали великое государство, в то время как другие народы - насельники северной Евразии - либо вообще не участвовали в истории, либо, что называется, сошли с дистанции.
При этом русские парадоксально оказались главной жертвой, строительным материалом своего успеха в истории: «Основным источником изъятия… прибавочного продукта был носитель… государственности – русский народ. Наибольшая тяжесть эксплуатации (государственной – В.С.) падала на великорусов, и это было следствием суровой объективной реальности, то есть локализации этноса в зонах, крайне неблагоприятных для земледельческого производства» . Проще говоря, русским было нисколько не легче, а тяжелее. Тем более впечатляют достигнутые ими исторические результаты – достигнутые, в очередной раз повторю, вопреки, а не благодаря обстоятельствам.
Попутно стоит указать на мифологизированность объяснения якобы «импульсивности» русского характера и особого, «рваного» стиля русской работы природно-климатическими фактором (короткое лето и длинная зима). Возникновение и поддержание разветвленных структур высокой цивилизации и современной индустрии возможны лишь при равномерном и постоянном распределении трудовых усилий и напряжения.
Феноменальным достижением выглядит русская территориальная экспансия, по своим масштабам и историческим срокам сравнимая с освоением незападного мира испанцами. Чаще всего она интерпретируется в форме культурно-исторического мифа о русскости как производном от географии, в гротескном виде сформулированного Николаем Бердяевым: русский человек «ушиблен» пространством. Видимо, чая избавления от боли этого «ушиба» русские и проделали путь от Балтики до Тихого океана, от северной тундры до Памира.
Каковы бы ни были влияния пространства на социополитическую и экономическую организацию отечественной жизни, само его покорение и освоение должно было иметь какой-то исток, изначальный импульс, причем не выводимый исключительно из материальной стороны - распашки плодородных земель, поисков пушнины и драгоценных металлов. Наука уже давно отказалась от подобных вульгарно-экономических объяснений великих географических открытий и масштабных территориальных эскапад. Не может не навести на размышление, что мировая экспансия в эпоху Модерна была делом всего нескольких среди множества европейских народов: голландцев, португальцев и испанцев, англосаксов и французов. И это вряд ли случайность.


Последний раз редактировалось: Admin (Вс Апр 22, 2012 11:44 pm), всего редактировалось 1 раз(а)
avatar
Белов
Admin

Сообщения : 913
Репутация : 290
Дата регистрации : 2011-01-30
Откуда : Москва

http://mirovid.profiforum.ru

Вернуться к началу Перейти вниз

(продолжение)

Сообщение  Белов в Ср Дек 14, 2011 10:34 pm

Аналогичным образом полноценное освоение огромных евразийских территорий, их сопряжение в едином государстве оказалось под силу единственному народу – русскому, ведь занимавшая те же пространства Золотая Орда не снисходила к их хозяйственному и культурному освоению, ограничиваясь военно-политическим доминированием. И это наталкивает на предположение, что не только и не столько русская психика и русская культура были функцией пространства, сколько сама возможность формирования этого пространства как политического и культурного единства оказалась обусловлена существованием русского народа. Словами Ивана Солоневича, проникшего в дух отечественной истории глубже подавляющего большинства профессиональных историков-русистов, «наша история есть история того, как дух покоряет материю…» . Но ведь сначала должен быть дух…
В общем, русскую историю невозможно представить в виде эпифеномена, производного таких факторов (по отдельности и в любой их комбинации), как природа, география и государство.
Любые объяснения ее успешности будут постоянно упираться в один и тот же вопрос – вопрос о том, кто был творцом этой истории. Базовое положение теории систем гласит, что характер системы определяется субъектом, который ее создает. Но ведь творило эту систему не государство, которое само есть результат исторического творчества и тем более не тяжелый климат и огромные пространства, которые надо было преодолеть. Ее творили люди. Хотя государство и география поставили свою неизгладимую печать на отечественную историю, главный источник ее своеобразия коренится самом русском народе, который и был творцом этой истории.
Специально подчеркиваю: история России создавалась не какой-нибудь «многонациональной общностью», а русским народом. Давайте говорить без экивоков: формально-юридическое признание равенства народов и презумпция уникальности культур не могут и не должны заслонять того обстоятельства, что роль народов в истории различна и не все они выступали ее творцами в равной степени. Перефразируя Оруэлла, хотя все народы равны, некоторые из них равнее других. Это – политически некорректное, но исторически совершенно бесспорное утверждение.
Российская история – история не только русского народа, а Россия – плод и результат сотворчества многих народов, населяющих нашу страну, однако именно русским принадлежит ключевая роль в формировании этой истории и создании государства Россия, которое поэтому можно уверенно называть государством русского народа. Современная этнологическая наука указывает на решающее значение так называемых «этнических ядер» - численно, политически и культурно доминировавших этнических групп – в формировании наций и государств.
Видный американский интеллектуал Сэмюел Хантингтон, автор известной теории «столкновения цивилизаций», в своей недавней книге «Кто мы?» (М., 2004) заявил об основополагающей роли протестантов-англосаксов в формировании историко-культурных основ иммигрантских, созданных с «чистого листа» США. Тем более верно это применительно к русским в органически развивавшейся истории Российской империи/СССР/России. И если ослабление англосаксонского и, шире, европейского ингредиента американской нации создает, по уверению Хантингтона, кардинальную угрозу будущему Америки, то заметное невооруженному взгляду ослабление русских - главный вызов будущему России.
А ведь еще недавно русское влияние носило поистине глобальный характер. Русский народ относится к числу немногих подлинных творцов всемирной истории. XX век, обрамленный большевистской революцией и крушением Советского Союза, в середине которого беспримерными усилиями советского народа была повержена нацистская Германия, можно без преувеличения назвать русским веком. Созданная в России принципиально новая социально-политическая и экономическая система – коммунистическая - оказала огромное влияние на все человечество.
Этот ряд можно было бы продолжить, но уже сказанного достаточно для принципиально важного утверждения: глубинный исток сущностного своеобразия русской истории, ее успехов и провалов кроется в самой природе русского народа; в ней есть нечто очень важное, позволившее русским добиться успеха там, где другие народы, в том числе жившие и действовавшие бок о бок с ними, провалились или оказались гораздо менее успешными. Это нечто, воплощающее глубинное русское тождество, русскую самость, и в то же время кардинально отличающее русских от других народов, можно назвать русскостью или, академическим слогом, этнической спецификой русского народа.
В исторический анализ должно быть введено этническое измерение, причем не на вспомогательных ролях, как это традиционно принято, а в качестве фундаментального объяснительного принципа. Отечественная история должна быть рассмотрена в принципиально новом теоретическом ракурсе - сквозь этническую призму. Надо понять историю России как процесс, главным, ведущим (хотя не единственным) творцом которого выступил русский народ.
Предлагаемый автором теоретический подход стоит на «трех китах» - утверждениях, относимых современной наукой к числу «немодных» или даже откровенно «еретических».
Первый тезис: главный субъект, движитель истории - народ. Не институты, включая государство, не социальные, политические или культурные агенты (элиты, классы, партии, религиозные общины и т.д.), не анонимные социологические универсалии (модернизация, индустриализация, глобализация и т.д.), а народ, который понимается в духе традиции классической политической философии: как противоположность массы, как способная к коллективному волеизъявлению, обладающая общей волей группа людей.
Второе положение: народ как целостность изначально существует в этническом качестве, и это внутреннее единство сохраняется над (или под) всеми социальными, политическими, религиозно-культурными, идеологическими и иными барьерами и размежеваниями. Этничность не только онтологична, она более фундаментальный фактор истории, чем экономика, культура и политика.
Применительно к нашей теме это значит следующее. Русскость предопределила специфику отечественной истории, своеобразие созданных в ней институтов и структур, особенности адаптации к природно-климатическим и географическим факторам. Русские сопрягли необъятные пространства северной Евразии в единую страну потому, что по своей природе оказались предрасположены к экспансии и государственному строительству больше других народов. Не география создала русскую судьбу, а русская судьба реализовалась в преодолении климата и географии. Не государство сформировало русских, а русские создали самодовлеющее государство, которое почитали и ненавидели одновременно. Не византийское православие сформировало русских, а русские адаптировали его к себе.
Третий постулат. Народ реализует свое этническое тождество в истории спонтанно, стихийно, естественноисторическим образом. Хотя у истории нет трансцендентного смысла и конечной цели (она не есть движение к лучшему или к упадку), за внешним хаосом событий и констелляциями обстоятельств можно обнаружить сквозную логику истории, представляющую реализацию, развертывание этнического качества народа. Метафора растения описывает историю лучше и точнее метафоры здания, но и та, и другая остаются лишь приближениями к пониманию ее хода.
Но прежде чем реализовать предложенный теоретический подход, надо дать ответ на сакраментальный вопрос: что такое «русскость», что значит быть русским, что составляет глубинное русское тождество. В теоретическом отношении это вопрос о том, как вообще определять этническую специфику.
Тоже мне, «бином Ньютона», скажет кто-то! Науке давно известно, что этничность/этнос описывается/определяется через комбинацию исторически сформировавшихся неэтнических признаков/элементов: культуру, язык, религию, психический склад (национальный характер), самосознание, к которым иногда добавляют территорию и экономику. Поэтому чего проще: примени эти критерии к русским и получишь если не определение, то эмпирическое описание русскости.
Однако именно на русском примере я продемонстрирую теоретическую беспомощность классических теорий и «самоочевидных» определений этноса/этничности.
С места в карьер утверждаю, что привычные отечественному дискурсу идеи о православии, соборности (общинности, коллективизме), «всемирной отзывчивости» русского человека, русскости как «имени прилагательном», всемирном значении русского языка и культуры не только не позволяют определить русскость, но и откровенно мистифицируют вопрос.
Начну с православия, которое традиционно считается глубинным основанием русской культуры и атрибутом (то есть, в философском смысле, неотъемлемым признаком) русскости. Или, по максиме Ф.М.Достоевского, «русский человек не может не быть православным».
Тогда вопрос: можно ли считать современных русских православными? Конечно, нет! Для большинства людей, называющих себя православными, конфессиональная принадлежность не более чем опознавательный знак, за которым не стоит никакого реального содержания. Это типичный симулякр в терминологии Бодрийяра. Как точно подметил один социолог, верующие в России отличаются не тем, в какие храмы они ходят, а тем, в какие храмы они не ходят.
Лишь горькую усмешку способен вызвать приторный оптимизм насчет «воцерковления». В стране, где сотни тысяч бездомных детей скитаются по стране, а старики роются в помойках, Христа распинают каждый день – при нашем участии или нашем непротивлении. Где хотя бы одна из тех превосходных черт – отзывчивость, «милость к павшим», «нищелюбие», которые мы так охотно приписываем русским, но не обнаруживаем в других народах? Увы, сегодняшняя Россия - одно из наиболее постхристианских, социально жестоких и индивидуализированных обществ современного мира.
Это не морализаторская инвектива, а результат многочисленных масштабных и глубоких исследований ценностного и культурного профиля современных русских . Русские ценности нестяжательства, спасения, общинности, христианской доброты и смирения, которые мы привыкли противопоставлять западным ценностям потребления и эгоизма, для подавляющего большинства русских существуют исключительно как «парадные». Этот социологический термин обозначает набор знаков и символов, которые мы приписываем себе и хотим, чтобы нас воспринимали такими, хотя на самом деле руководствуемся совершенно иными принципами – материализмом, прагматизмом и индивидуализмом. Проще говоря, это различие между «быть» и «казаться».
Так вот, в плане актуального бытия русские большие «западники», чем люди Запада. В той же «безбожной» Америке масштабы филантропии сопоставимы с военным бюджетом, а местные сообщества (local communities), особенно в глубинке США, ближе к христианскому идеалу, чем в богоспасаемой России.
Но, возможно, «святую Русь» сбили с истинного пути, развратили «безбожные коммуняки»? Но так они ведь тоже не с Луны прилетели или из алхимической реторты появились, а родились и выросли в России. Да и вообще пожар вспыхнет лишь там, где сухой лес. Будь русская душа «христианкой», никогда не случился бы страшный погром православной монархии и церкви в первой трети XX в., которому исконно русские православные люди (а не какие-нибудь инородцы!) предавались, говоря языком милицейских протоколов, «с особым цинизмом» и в «особо крупных размерах». Так легко оставить бога и церковь в 1917 г. могло лишь общество, которому давно уже не было никакого дела до спасения души и которое не доверило бы попам и медный грош. Надо честно признать очевидное и неоспоримое: массовый воинствующий атеизм и богоборчество советской эпохи не были привнесены извне, не были исключительным порождением советского времени, а выросли из предшествовавшей русской жизни, были подготовлены всем ходом нашей истории.
В сущности, что представляла собой христианская вера русского народа, так называемое «народное православие»? Несмотря на многочисленные интерпретационные нюансы, современная наука сходится в его определении как христианско-языческого синкретизма. Несколько огрубляя, христианство составляло тонкую ментальную амальгаму на мощном и преобладающем языческом пласте народной психологии. Трудно сказать, насколько успешной могла оказаться постепенная взаимная адаптация христианства и языческого базиса, и к каким результатам она бы привела - история не оставила возможности для проверки этого предположения.
Форсированная и насильственная христианизация языческого общества, беспрецедентно жестокие государственно-церковные гонения на самую стойкую и энергичную часть православного народа – старообрядцев, преследование многочисленных сектантов, превращение православной церкви из отдохновения униженных и оскорбленных в департамент государственной машины – какие чувства могло вызывать подобное многовековое насилие над душой? В глазах народа церковь выглядела государственным институтом и «приводным ремнем» правящего класса, на нее распространялась коллективная вина, вменяемая имперскому государству и элите.
Как только появилась возможность, христианский флер был сброшен легко и даже не без ухарства . Насилие против народа, за которое отвечала, в том числе, православная церковь, бумерангом вернулось обратно. Любопытно, что в устроенном русскими массовом погроме православия проглядывают очевидные языческие черты. В исторической ретроспективе это выглядит отсроченной местью со стороны языческой Руси.
Так или иначе, не только в актуальной, современной нам ситуации, но и в истории презумпция решающей роли православия представляется, мягко говоря, изрядным преувеличением, точнее, влиятельным, но безосновательным культурным мифом. И уж совершенно точно православие не есть квинтэссенция русскости, русскость не тождественна православию. В противном случае пришлось бы отказать в праве считаться русскими подавляющему большинству соотечественников.
В «ветхозаветном» националистическом дискурсе весьма популярны поиски глубинного русского тождества в специфических, якобы имманентных русскому народу социокультурных характеристиках и типах социальных связей: соборности, общинности, идеале социальной справедливости и их производных. Русская история представляется развертыванием таких связей и характеристик в пространстве и времени. На самом деле представление об «архетипических» социокультурных характеристиках русского человека не менее мифологично, чем утверждение о его православном характере.
Если «соборность» - откровенно мифическое понятие, которое невозможно уловить в истории никаким аналитическим инструментарием и которое существует лишь как культурный артефакт, то представление о русской общинности (коллективизме в советском изводе) имеет реальную историческую основу, однако сильно перевранную и искаженную почвенническим дискурсом. Хотя устойчивость общины в России оказалась выше, чем в других странах, причиной тому в решающей степени была целенаправленная государственная политика сохранения общины по фискальным и полицейским соображениям. Быстро разлагавшаяся община была «подморожена» властью в собственных интересах. Что же касается самого крестьянства, то оно в большинстве своем стремилось к частному, личному ведению хозяйства при одновременном сохранении некоторых форм общинного быта. Имманентность частнособственнического чувства русского крестьянина (наряду с традицией коллективизма и взаимопомощи) отмечает даже такой апологет общины, как Леонид Милов .
Социологические исследования русской деревни конца XIX в. показывают, что русские ценности стремительно эволюционировали в буржуазном (читай: западном) направлении: «вера стала в русском обществе маргинальной, а главными считались тогда ценности сугубо материальные: деньги, хорошая усадьба, богатство, успех, жизнь, “как у барина”» . В общем, русское общество развивалось в том же направлении, что и западное, с некоторым запозданием следуя пройденным им путем. «Достижительность русского общества конца XIX века во многом… типологически близка достижительности синхронных ей западных обществ, т.е. русская культура того времени ориентирована в основном на посюсторонние, а не потусторонние цели. В этом отношении русская деревня конца XIX века, в отличие от староообрядческого сообщества, была существенно иной, чем средневековая русская и западноевропейская деревня или, скажем, деревня современной Индии» .
Мощная коммунистическая прививка на время отсрочила, но не остановила однажды начатое социокультурное развитие. Более того, советская модернизация лишь ускорила его и сделала необратимым. Было бы принципиальной ошибкой представлять советскую историю апофеозом коллективистского (и, в этом смысле, наследующего общинному) духа. Посткоммунистическая экспансия торжествующего индивидуализма, - а современное российское общество несравненно более индивидуалистично, эгоистично и посюсторонне ориентировано, чем западное, - не просто хронологически воспоследовала советской эпохе или выступила ее отрицанием. Переживаемая нами драматическая морально-ценностная и культурная революция была содержательно подготовлена в советское время и тогда же началась.
Если официальный коммунистический дискурс призывал поддерживать «присущее советскому человеку чувство коллективизма», то повседневные советские культурно-идеологические и социополитические практики блокировали любую несакционированную публичную жизнь и канализировали человеческую активность в приватную сферу, не оставляя места социально и политически ориентированным коллективным действиям. Приблизительно с 1960-х гг. в советском обществе интенсивно формировалась парадоксальная ситуация господства частной сферы при отсутствии частной собственности . Советский человек был «приватизирован» коммунистическим режимом, а уже в антикоммунистическую эпоху этот психологически и культурно подготовленный человек приватизировал материальные активы.
Еще один пример с якобы русской «архетипикой». На сей раз из области политики, где «архетипической» ценностью чаще всего объявляется имперская ориентация. «Россия обречена на империю», «неизбежность империи» - такими выспренными оборотами пестрят выступления интеллектуалов и политиков националистического и державного толка. Но, хотя имперское строительство составляло главное содержание отечественной истории с середины XVI в., та история завершилась навсегда. По обширным и единодушным свидетельствам современной социологии, имперская идея даже в ее советской модификации (а «старая» империя вообще экзотика) исчерпала себя полностью и окончательно.
Однако самым веским аргументом в пользу исчерпания мобилизующей силы имперской идеи, имперской системы ценностей служит стремительное и бесславное крушение Советского Союза. Ведь кризис советской идентичности был первопричиной, а не следствием разрушения СССР. (Подробнее этот вопрос будет рассмотрен в последующих главах книги.) По точному замечанию одного из наиболее глубоких отечественных политических философов Бориса Капустина: «Способность или неспособность производить готовность идти на смерть – это в конечном счете последний аргумент в пользу жизнеспособности или нежизнеспособности той или иной политической системы» .
Резюмирую. Ни православие, ни общинность, ни имперскость и т.д. не составляют квинтэссенцию русскости, ее глубинное, изначальное тождество. Это не более чем исторически возникшие институты, ценности и социальные связи, которым суждено исторически погибнуть. И сейчас мы наблюдаем окончательную фазу их гибели, путь к чему был проложен вовсе не Советами, а еще в царской России.
Невозможность выделить имманентный русским тип социальной связи, уловить русские «архетипические» ценности и характеристики толкает еще в один концептуальный тупик – на поиски русского национального характера. Понятие это крайне неопределенное, расплывчатое и откровенно мистифицированное. Только в отсутствие интеллектуальной требовательности и чувства юмора можно всерьез воспринимать такие дикие «перлы», как мысль Николая Бердяева о «вечно бабьем» начале русской души.
Дело, однако, не в сомнительном интеллектуальном качестве бердяевской историософии, а в отсутствии самого объекта анализа. Концепт «национального характера» как совокупности устойчивых и типических психологических черт того или иного народа носит мифологизированный характер. Все попытки выявить его исследовательским путем (а не суммированием литературных описаний и метафор) провалились: «Современными научными методами невозможно ни определить национальный характер, ни даже доказать само его существование. Представители каждого народа оказывались при ближайшем рассмотрении слишком разными» . Неудивительно, что исследования в этой области в России практически прекратились .
Интеллектуальное фиаско потерпела (хронологически) последняя масштабная попытка обнаружить русский национальный характер. Автор книги с соответствующим названием социолог Валентина Чеснокова была вынуждена признать, что значительная часть современных русских не разделяет аутентично русскую (в ее трактовке) систему ценностей: недостижительность, духовность, коллективизм и т.д. Глубокие психологические зондажи убедительно демонстрируют, что в конце XX в. кардинальным изменениям подверглись базовые ценности русской культуры и ключевые основы русского национального характера .
Это подводит лежащие в традиционном русле поиски глубинного русского этнического тождества к крайне неприятной дилемме: объявить русских, не разделяющих «аутентично русские» ценности, нерусскими по духу, по культуре, или же признать ошибочность самой методологической посылки о существовании трансвременных («архетипических») русских ценностей.
Ответ здесь следующий. Во-первых, любое общество состоит из групп с различными ценностными и культурными ориентациями, что представляется нормальным и даже единственно возможным положением дел. Невозможно какую-то одну из этих ценностных систем представить национальной и аутентичной. Ведь тогда пришлось бы лишить права на русскость миллионы, даже десятки миллионов современных русских людей, для которых выделенные интеллектуалами «исконно русские» ценности находится на периферии сознания, если не дальше. А другого русского народа у нас нет, и не предвидится.
Во-вторых, будучи продуктом человеческой истории ценности и культурные ориентации вообще не могут носить архетипического (в юнговском понимании этого слова) характера – они подвержены как медленным и частичным, так стремительным и всеобъемлющим изменениям. Говоря упрощенно, всему, что исторически возникло, рано или поздно суждено измениться или/и погибнуть. Поэтому понятия «русского национального характера», «родовых ценностей» и культурных «архетипов» (а также любые их эквиваленты и производные), которые пытаются оперировать социогуманитарные науки, суть интеллектуальные фикции. Априори дефектны любые теоретические схемы и интерпретации, опирающиеся на такие методологические посылки.
Что в таком случае остается, чтобы определить русскость, выделить объективный критерий принадлежности к русскому народу? Великая русская культура? Однако популярное как в обыденном сознании, так и в науке отождествление культуры и этничности не только не может быть доказано теоретически, но и постоянно опровергается эмпирически.
Скажите на милость, какое отношение к русской культуре хотя бы XIX в., не говоря уже о допетровской, имеет современная городская культура, в которой живет подавляющее большинство населения страны? Она представляет, по определению этнологов, «периферийный вариант обобщенного стандарта городской общеевропейской культуры». Традиционная русская культура сохранилась лишь в резервации под названием «этническая культура». И это общемировая, а не только отечественная тенденция. Судя же по современной молодежной культуре, любые национальные остатки в культуре новых русских поколений вскоре будут полностью выкорчеваны.
Но ведь культура, даже национально стерильная, функционирует на языке, который служит неразрушимым базисом национального начала, - так, казалось бы, можно возразить на этот пассаж. Проблема, однако, в том, что национальная сущность языка принципиально не доказуема, природа всех языков – общечеловеческая. Любой язык теоретически способен служить выражению смыслов различных культур и различных народов.
В конце 1980-х гг. в Советском Союзе почти 16 млн. человек нерусских национальностей назвали русский язык родным. Среди них были не только близкие русским украинцы и белорусы, но также немцы, татары и представители других этнических групп. То, что они считали себя по национальности нерусскими, хотя называли русский язык родным, наглядно свидетельствует о несовпадении принципов национальности и языка. Даже сейчас lingua franca Российской империи и Советского Союза все еще остается языком межнационального общения и служит выражению смыслов различных культур и различных народов. Причем урожденные русские нередко владеют русским хуже, чем нерусские.
Если перебранные критерии русскости не работают, если мы не в состоянии объективно определить, что значит быть русским, то, может, положиться на субъективное определение? Называет себя человек русским, так тому и быть. Однако возьмите православного эфиопа «преклонных годов», назвавшего себя русским. Или не столь экзотический для наших пенат пример осевшего в глубинной России выходца с Северного Кавказа, который стал называть себя русским. И что, положа руку на сердце, русские признают их «своими»? Сомневаюсь, однако…
Работающие в русле субъективного определения этничности теории, определяющие этничность через этническое самосознание, загоняют решение вопроса об этничности в порочный логический круг: русские – группа с особым самосознанием, а это самосознание – сознание принадлежности к русскому народу, который есть группа с особым самосознанием. В общем, то же мочало начинай сначала…
Не говорю уже, что перечисленные признаки – конфессиональный, культурный, языковой и пр. – не являются собственно этническими. Это признаки, по которым выделяются соответственно конфессиональные, культурные, языковые и др. человеческие группы (например, группы людей с общим психотипом), которые не тождественны группам этническим. «Ни культурное единство, ни языковое, ни какое-либо иное социальное не выдерживают критики в качестве единственных собственных признаков какой бы то ни было группы, кроме группы, выделенной по данному же единству (исключая культурную группу, под которой вообще можно понимать все что угодно)» .
Если невозможно определить русскость через отдельно взятый критерий, то, может быть, определять ее через систему критериев? Иначе говоря, к православию добавим русский язык, культурную социализацию, некоторые психические черты, проживание на территории России и получим в итоге… Живущего в Москве во втором или в третьем поколении грузина.
Дело, конечно, не в отдельных примерах, а в методологической дефектности подобного стиля мысли. Способностью создавать новое свойство обладает лишь система. Этим свойством, которое называется эмерджентным, не обладает ни один из элементов системы. Эмерджентное свойство отличается от результантного свойства, присущего всем элементам системы. Это первое. Второе: далеко не каждое множество составляет систему; система состоит из элементов, а не их атрибутов; набор элементов системы носит обязательный характер: нет одного из элементов, нет и системы (если, конечно, его не заменил аналогичный элемент) .
Между тем перечисленные и разбиравшиеся выше определения этничности составляют как раз признаки, а не элементы; набор этих признаков также не носит обязательного характера, они, что называется, «плавают», то есть могут использоваться, а могут игнорироваться в определениях. Еrgo это не система и системой быть не может по определению. Из сущностно неэтнических признаков не может возникнуть новое - этническое - качество .
Теоретический итог следующий. В поисках русской этничности был проведен разбор почти всех признаков классических (пост)советских определений этноса – культуры, религии, языка, психического склада (национального характера, этнического самосознания). Выяснилось, что сами эти признаки – сущностно неэтничны, и что ни по отдельности, ни в любой комбинации они не составляют русской этнической специфики.
Более того, привычным теоретическим инструментарием этничность вообще не удается обнаружить, что и побудило современного российского этнолога к мрачной констатации: «Все существующие теории оказываются неспособными выявить этническую “самость”. Перед исследователями – явление, которое, безусловно, существует, но неизменно ускользает сквозь пальцы, несмотря на любые методологические ухищрения. Оно может проявляться повсюду, влиять на любые сферы жизни и деятельности человека, и в то же время его нигде нет» . (Ах, как этнологическая наука похожа на Вовочку из анекдота: известного слова на букву «ж» нет, а сам объект имеется!)
Но чего добивается автор этих строк, доказывая сомнительность и иллюзорность всех тех критериев русскости, которые считаются в отечественной культуре само собой разумеющимися? Цель моя не в том, чтобы сбить читателя с толку или выкинуть постмодернистский кунштюк: если не можем определить русскость, то ее не существует и, стало быть, русских нет.
Я хотел показать, что определение русскости, выделение глубинного тождества русского народа далеко не столь самоочевидно, как казалось на протяжении десятилетий и даже столетий. Что этот вопрос до сих пор не получил сколько-нибудь удовлетворительного решения. И неспособность его разрешить связана с неспособностью современной науки понять и определить природу этнического/национального вообще.
У меня есть собственная теория, касающаяся как природы этничности вообще, так и того, кто же такие русские. Теория экстравагантная и неполиткорректная, зато научно честная. Ее краткое изложение в первом разделе книги служит одновременно отправной точкой радикального теоретического переосмысления русской истории.
avatar
Белов
Admin

Сообщения : 913
Репутация : 290
Дата регистрации : 2011-01-30
Откуда : Москва

http://mirovid.profiforum.ru

Вернуться к началу Перейти вниз

В.Д.Соловей Природа этноса

Сообщение  Белов в Вс Апр 22, 2012 11:46 pm

В.Д.Соловей Природа этноса

В.Д.Соловей «КРОВЬ» И «ПОЧВА» РУССКОЙ ИСТОРИИ Природа этноса
Раздел I. «Кровь» и «почва»

Душа всякого тела есть кровь его.
(Лев.17:14)
Глава 1. Природа этноса/этничности

Все обилие существующих теорий и разнообразие подходов к изучению этничности принято сводить к двум основным позициям. Одну из них называют эссенциализмом или (чаще) примордиализмом. Вторую – модернизмом, номинализмом и конструктивизмом. Хотя каждая из этих позиций включает множество оттенков и конкурирующих теорий, между ними существует принципиальное различие в области оценки того, онтологична этничность или же нет, и каково ее происхождение.
Для эссенциалистов, как следует из самого слова, этничность имеет онтологический статус, она субстанциальна. В представлении подавляющего большинства ученых, придерживающихся этого взгляда, этническая/национальная субстанция возникла исторически, однако ее происхождение уходит в такую седую древность, что разглядеть истоки практически невозможно, а поэтому этническое начало можно считать практически вечным. В современности оно обрело новую жизнь, преобразовавшись в нацию; нация – продолжение и развитие этноса. Если этническая субстанция преимущественно культурно-историческая, то у нации к этому добавляются экономические связи, политико-государственное единство и общая территория. Но в любом случае этнос и нация – сущностно социальные явления. Приблизительно таков преобладающий взгляд в рамках эссенциализма.
Альтернативная точка зрения отвергает онтологический характер и органичность происхождения этнического/национального, а также преемственность между этносом и нацией. В конструктивистской перспективе нации – исторически поздние (не раньше Нового времени) социальные конструкты, то есть они не «выросли» из этносов (никакой генетической связи здесь нет), а произведены, сотворены людьми под воздействием разного рода социально-исторических обстоятельств. Нации реальны, но не онтологичны: их реальность – реальность специфического типа социальных отношений, определенного стиля воображения, а не субстанции. Не будет этих отношений, исчезнет и «воображенное сообщество» нации .
Тем не менее, при всех принципиальных различиях эссенциализм и конструктивизм сходятся в одном ключевом пункте - понимании этнического/национального как сущностно социального. Не важно, возникли этносы/нации естественно и органично или же сконструированы, - они представляют собой социальные группы людей.
Лишь крошечная группа научных диссидентов уподобляет этнос/этничность биологической популяции (этнос - расширенная форма кровнородственного отбора) и настаивает на сущностно биологическом характере этнических групп. В этой интерпретации этничность и раса – изначальные и фундаментальные биологические данности.
Рассмотренная в таком ракурсе научная ситуация преображается, ее смысловым стержнем становится не примордиалистско-конструктивистская дихотомия, а дихотомия социологического и биологического подходов к этничности. В современном мире социологизаторские концепции доминируют и составляют важный элемент культурной и политической социализации, в то время как биологический подход предан остракизму. Причем аргументация против него носит не столько научный, сколько культурно-идеологический характер: понимать этничность как биологическую данность это де неполиткорректно и чревато расизмом. Очень странная аргументация, ведь истина никогда не определялась большинством голосов, а мораль, культура и идеология не могут быть арбитром в научной дискуссии. Наука внеположна идеологии и морали.
Самое же пикантное состоит в том, что социологизаторское понимание этничности не аргументировано, а его интеллектуальное превосходство представляет фикцию и затянувшееся недоразумение, которое поддерживается по незнанию или умышленно. Социологические концепции полностью провалились в попытках «ухватить» этническую специфику и дать ей научное определение.
Вне зависимости от парадигмальной принадлежности они описывают этническое через неэтнические признаки, но не могут объяснить, как и почему из неэтнических свойств возникло новое – этническое. Как уже показывалось во введении на примере анализа наиболее популярных определений русскости, язык, культура, религия, психический склад (национальный характер) и т.д. ни по отдельности, ни в любой комбинации не составляют этнического тождества и не способны его породить.
Если понимать этнос/этничность в духе примордиализма (или его мягкого варианта – перенниализма) как изначальную, врожденную, «вечную» человеческую характеристику, то таковая просто не может быть результатом констелляции исторически сложившихся факторов. Исследования по этнической антропологии возводят этногенез к неолиту и даже к палеолиту, когда невозможно говорить о религии, культуре и прочих «этнических» признаках в том смысле, в котором мы знаем их сегодня.
В общем, признавая этническую субстанцию эссенциалистский подход не смог выделить специфическое этническое качество. В этом смысле конструктивизм стал закономерной интеллектуальной реакцией на фиаско поисков этнической субстанции социологизаторскими методами. Однако при внешнем интеллектуальном блеске он оказался в той же самой логико-методологической ловушке.
Конструктивизм не в состоянии объяснить, почему в результате социального творчества людей в неэтнической среде возникает этничность; каким образом половая, демографическая, социальная или культурная группа вдруг превращается в этническую. Напомню, что это суть признаки, а не элементы, они не составляют системы и, следовательно, не обладают эмерджентным свойством.
Этническое самосознание (или этническая идентичность) не может считаться атрибутирующим признаком этничности, пока не установлен тот самый этнический признак, который осознается или хотя бы интуитивно ощущается. Если этнос/этничность существует, то он должен обладать качественной определенностью, собственными реальными признаками, которые и отражаются сознанием. «Не может реально существовать нечто, не имеющее качественной определенности, т.е. не имеющее собственных реальных признаков – такова аксиома, выработанная многовековой историей философской мысли» . Но этого признака конструктивизм не указал точно так же, как его не указал социологизаторский примордиализм. Позиция же врожденной этничности сознания социологическими концепциями исключается как биологизаторская.
Популярные постмодернистские концепции ситуативной этничности имеют своей базовой методологической посылкой бессознательную ошибку или сознательную фальсификацию. Взять, например, идею Фредерика Барта об определяемой культурными границами ситуативной этничности. Суть ее в том, что сам факт проведения границ в гомогенной среде конституирует группы, в том числе этнические. Но почему (само)разграничения создают этническую специфику там, где ее раньше не было и где присутствовало исключительно неэтническое содержание? Оппозиционалистское противопоставление «мы – они» свойственно осознанию индивидом своей принадлежности к любой группе с аналогичными свойствами. В той мере, в какой эти оппозиции формируются и осознаются, они основываются на присущих только им собственных признаках. Иначе говоря, противопоставление мужчин и женщин, стариков и детей основывается на биологических признаках, социальных групп – на их месте в структуре данного общества и т.д. Стало быть, в основе этнической оппозиции должен лежать этнический признак, который, напомню, обнаружить не удалось.
И уж совершенным абсурдом прозвучит допущение, что сам факт проведения границ генерирует этничность из ничего - ex nihilo nihil. Допустить противоположное, значит занять креационистскую позицию, которую вряд ли стоит всерьез обсуждать в научном контексте.
Столь же «убедительна» концепция возникновения этничности вследствие путешествия индивидуальной/коллективной идентичности по набору доступных в данных момент культурных конфигураций или систем . Здесь терминологический блеск прикрывает нищету интеллекта и отсутствие хотя бы элементарной логики. Если те или иные «культурные конфигурации или системы» приобретают этнический характер, значит ли это, что культура хотя бы в части своей имманентно этнична? Если же этническую окраску «конфигурациям и системам» придает «дрейфующая идентичность», то в какой своей части этнична индивидуальная/коллективная идентичность? Если неэтничны ни культура, ни идентичность, то почему в результате их взаимодействия возникает совершенно новое, пусть даже ситуативное, этническое качество? Любые формы взаимодействия культуры и идентичности «не тянут» на статус обладающей эмерджентным свойством (то есть способной порождать новую функцию, новое качество) системы.
Интеллектуальный стиль и концептуальное «богатство» постмодернистской этнологии можно описать двумя хлесткими фразами: логика железная, да точка отправления дурацкая (или откровенно сфальсифицированная); релятивизм – диалектика дураков.
Вне зависимости от парадигмальной принадлежности социологические концепции этноса/этничности оказалась перед общей неприятной дилеммой: оценить собственную теоретическую неспособность «ухватить» этничность как результат отсутствия объекта исследования – этноса/этничности (как бы они при этом не понимались – субстанциально или как реальность отношений), или же признать неадекватность теоретической концептуализации природы изучаемого явления.
Первая возможность была доведена до логического завершения призывами «забыть о нации», устранив само это слово из «языка науки и политики», и организовать «реквием по этносу» . Однако обыденное и научное сознание оказывает непреодолимое сопротивление попытке доказать несуществование того, что не просто самоочевидно, но и капитально в своей самоочевидности. В этом смысле приведенная во введении мысль об этничности как явлении, проявляющемся повсюду, хотя его невозможно методологически «уловить», отражает господствующее в научной среде умонастроение.
Бесспорный кризис понимания этничности вызван не отсутствием самого исследовательского объекта, а ошибочным подходом к самой природе этнического. Как в анекдоте, ученые ищут монету там, где светло, а не там, где она потеряна. Если все попытки обнаружить и доказать социальный характер этнического несостоятельны, то, возможно, его природа вовсе не социальная, а биологическая? Эту мысль последовательно отстаивает один из наиболее глубоких (и остроумных) критиков современной отечественной этнологии: «Человек… в своей этничности – если таковая вообще будет установлена наукой – может быть только сущностно биологичен; социологическая трактовка этноса исчерпала себя и не может считаться приемлемой». И еще: «Этнос, если он существует, есть по определению группа людей с некоторым общим биологическим признаком… только такой признак (условно говоря, этнический признак) и может передаваться от поколения к поколению генетически» .
В общем, как говаривал Шерлок Холмс: если все невозможное отброшено, то оставшееся и будет решением проблемы, даже если оно кажется невероятным.
Беда в том, что движение гуманитарных наук в сторону биологического понимания этничности табуировано. Культурно-идеологический контекст втискивает исследование этнической проблематики в прокрустово ложе несостоятельных социологических теорий. В противном случае ученые-гуманитарии с удивлением бы обнаружили, что убедительное и непротиворечивое решение вопроса о природе этничности уже предложено науками медико-биологическими, включая генетику человеческих популяций, и физической антропологией. Предположение о биологической природе этничности/этноса уже не только экстравагантная гипотеза, а основательно верифицированная и получающаяся все больше доказательств научная теория.
Каковы же факты? Физическая антропология и биология человека неопровержимо свидетельствуют о явных антропологических и генетических различиях между расами и этническими группами. Исследование признаков ДНК, генных маркеров, биохимических полиморфизмов, дерматоглифических комплексов, антропологических параметров и других биологических характеристик позволяет четко выделять большие и локальные (полиморфные) расы и этнические группы . Хотя этнические группы/этносы генетически менее «чисты», чем расы, они поддаются надежной идентификации. Еще в 80-90-е годы прошлого века точность отнесения индивида к большой этнической общности приближалась к 90 %.
Комплексное использование методов биологической идентификации повышает их надежность и обеспечивает взаимную проверку. Уверенность в правильности идентификации этничности питается значительным совпадением результатов, полученных различными биологическими методами. Например, в исследовании этнической истории Восточной Европы высокая этнодифференцирующая способность генных маркеров была подтверждена антропологическими материалами . Сами биологические методы, в частности генный анализ, отрабатывались на уже установленных этнических группах: как правило, это группы длительное время находившиеся в изоляции и/или полностью эндогамные.
Сразу следует указать, что средние различия между индивидами в пределах расы и этнической группы больше, чем между расами и этническими группами. На межрасовые различия приходится менее 10 % всего генетического разнообразия между людьми, а на межэтнические – еще меньше (крупный американский генетик Ричард Левонтин оценивал их приблизительно в половину различий между расами ). Много это или мало? Ответ зависит от того, о каких генах и генных комплексах идет речь.
Вот, скажем, геном человека и шимпанзе различается лишь на 1 % генов, что значительно меньше генных различий между любыми человеческими популяциями, включая расы и этнические группы. Однако между человеком и обезьяной пролегает «дистанция огромного размера». Есть веские основания полагать, что и 5-10 % отмеченных генных отличий контролируют не всегда заметные внешне, но значительные по сути различия между расами и этническим группами, о которых еще будет сказано дальше.
Как быть, однако, с тем, что генетически «чистых» этнических групп практически не существует, что почти все они включают ту или иную примесь иноэтничных генов, а некоторые этнические группы вообще есть продукт этнического смешения? Ответ прост: в группах существует этническое ядро, сохраняющее в наиболее чистом виде генетическую конституцию и антропологический тип, и смешанная периферия. Если ядро уменьшается меньше критического размера, то этническая группа растворяется в других группах. Другими словами, она ассимилируется до стадии исчезновения, что, к примеру, произошло с очень многими угро-финскими племенами, ассимилированными русскими. От них остались только топонимы, остаточный генный след в русском геноме и некоторые антропологические признаки.
Когда две или больше этнических групп долго варятся в одном котле (находятся в этноконтактной зоне), то они могут породить новый этнос. Потребуется немало времени, дабы он стал относительно гомогенным и устойчивым в генетическом и антропологическом отношениях, особенно если «материнские» этносы принадлежат к разным расам. Но и у «вторичного» этноса точно так же будет ядро и периферия, правда, признаки образовавших его «первичных» групп будут проявляться тем чаще и заметнее, чем больше между ними генетическая и антропологическая дистанция.
Но это все относится к группе, а как ситуация выглядит на индивидуальном уровне? Ведь многие из наших соотечественников не без гордости утверждают, что в их венах течет кровь четырех, пяти, шести и т.д. народов. Кто же они по своей этнической принадлежности?
Если понимать кровь как метафору генов, наследственности, то никакой полиэтнический гибрид (скажем, чечено-еврее-польско-русский) в результате повторяющегося множественного смешения не возникнет. Таков смысл одного из законов Менделя, изучавшихся каждым из нас еще в школьном курсе биологии. Хотя наследственные детерминанты различных этнических групп складываются в ребенке от межнационального брака в индивидуальную комбинацию, они полностью сохраняют свою дискретность, индивидуальность и расходятся при формировании репродуктивных клеток этого ребенка. То есть ребенку этого ребенка (внуку родителей разной национальности) наследственные детерминанты передаются не в комбинации, а индивидуально. Это можно представить следующим образом: смешение красной и белой красок дает розовую - ребенка от межнационального брака, но уже на следующем уровне – внук (внучка) межнационального брака - розовая краска распадается на два своих исходных компонента. Причем доминировать, определять генетическую конституцию внука будет лишь одна система наследственных детерминант. Проще говоря, если ребенка от русско-чеченского брака можно в генетическом отношении назвать русско-чеченцем, то его ребенок по своей генетической конституции уже окажется русским или чеченцем, хотя будет нести также и другие гены.
Обращаю внимание, что в данном случае речь идет о биологии, а уж кем себя определит дитя или внук межнационального брака зависит от превалирующего культурно-исторического контекста и ряда других обстоятельств. Так, в советское время жившие на Украине (а тем более в России) дети русско-украинских браков идентифицировали себя преимущественно как русских; в «незалежной Украине» значительная их часть переписалась в украинцы. Но в биологическом то смысле они нисколько не изменились.
В общем, иноэтничные примеси нивелируют друг друга. Более того, результатом межэтнических браков (особенно если это близкие этносы) может стать биологическая реверсия - восстановление изначальной генетической конституции и антропологического типа. Другими словами, плодом смешения потомства от, скажем, русско-карельского, русско-украинского, русско-польского и русско-чувашского браков станет не «неведома зверушка», а чистокровный русский человек.
Правда, здесь рассматривался случай этнического смешения, скажем так, умеренной частоты. Если же смешение принимает характер панмиксии (библейский образ вавилонского смешения языков и народов) и длится в течение столетий, то образуется новый народ или новая раса (как, например, метисы Латинской Америки).
Раз уж я заговорил о такой щекотливой теме, как смешение народов, то попутно коснусь двух очень влиятельных культурных мифов. Первый: межнациональные и межрасовые браки полезны, так как дают красивое и талантливое потомство («обогащают наследственность» в специфической генетической терминологии). Второй: «чистых» народов нет, все они в течение истории многажды смешивались.
Так вот, современная генетика ставит под сомнение позитивный эффект аутбридинга (в просторечье, межнациональных и межрасовых браков) по крайней мере в одном, но очень важном отношении. Если народы далеки друг от друга генетически, то их потомство характеризуется более высокой заболеваемостью и смертностью, несет в себе генетический груз, который может оказаться бомбой замедленного действия .
Максимальные масштабы аутбридинга характерны для Бразилии и стран Карибского бассейна, где большинство населения представлено метисами. Но вот что-то это население не производит впечатление сплошь талантливого, если, конечно, не иметь в виду футбол, карнавал, музыку рэгги и стальной джаз. А насчет красоты, это, что называется, вопрос вкуса. Зато распространенное среди метисов и мулатов бесплодие составляет серьезную медицинскую проблему.
Не менее сомнительны представления – не только обыденные, но и научные - о постоянном смешении народов. Хотя некоторые этнические группы и расы действительно представляют собой продукт этнического и расового микста, это совсем не правило. Большинство народов не только в истории, но и в современности придерживается стратегии инстинктивной сегрегации, предпочитая заключать браки внутри собственной группы. Выяснилось, что «подавляющее большинство современных этнических общностей – наций обладает неменьшей (чем первобытнообщинные племена. – В.С.) степенью эндогамности: обычно более 90 % их членов заключает гомогенные в этническом отношении браки» . Но если браки межэтнические, то они заключаются преимущественно (если не почти исключительно) в рамках одной расы.
Возьмем, скажем, США, где родилась знаменитая концепция «плавильного котла», навязываемая всему миру как образец решения этнических и расовых проблем, идеал целостного и гармоничного общества. И что же мы увидим? Во второй половине XX в. в этой стране 99 % всех браков заключалось между представителями своей расы, 90 % - между представителями своей религии, от 50 до 80 % - между представителями своего социального класса. «Число браков между белым и небелым населением в целом по стране составляло только 2,3 % от величины, ожидаемой при панмиксии…» . Итак, даже в США, этом «маяке свободы и равных возможностей», расовый и этнический (об этничности можно говорить в связи с сильной корреляцией религиозной идентификации с этнической) барьер не только выше любого другого, он еще и практически непреодолим.
Среди межэтнических браков обычно превалируют браки между близкими и родственными народами. Характерно, что даже в обстановке «советской дружбы народов» русские предпочитали заключать межэтнические браки с восточными славянами и с евреями, а не с представителями других «советских наций» . Даже если вопрос о соотношении социальных (высокая степень урбанизированности именно этих этнических групп), культурно-исторических (общность исторической судьбы и языковая близость) и биологических факторов в данном случае вряд ли когда-нибудь обретет окончательное решение, очевидно, что биологическая близость (малая генетическая дистанция) русских, украинцев и белорусов представляет в этом балансе очень важную, хотя количественно неопределенную величину.
Впрочем, значение фактора биологической близости варьируется в культурно-исторических контекстах, которые могут способствовать его реализации, а могут блокировать. Взять, например, еврейско-арабские отношения: длительная интенсивная вражда с лихвой перекрывает генетическую близости евреев и арабов, которые если не ближайшие, то уж точно двоюродные родственники.
Несмотря на смешение, в биологическом отношении этнические группы даже внутри одной расы различаются между собой значительно больше любых других сравниваемых отдельных человеческих популяций (кроме рас). Они отличаются ДНК-признаками, генными частотами и биохимическими полиморфизмами, морфотипическими характеристиками, отпечатками пальцев и дерматоглифическими рисунками ладоней и ступней, рядом других биологических характеристик. Приведу несколько конкретных примеров этнической дифференциации с помощь разных методов.
Исследование Спицына по этнической антропологии Северной Азии установило, что на генном уровне этнические группы и расы в этом регионе «дифференцируются друг от друга более чем в 1,5 раза по сравнению с любыми другими сравниваемыми между собой отдельными популяциями независимо от их расовой принадлежности» . Этот вывод был сделан на основании анализа биохимического полиморфизма (изменчивости) человека. (Молекулярные полиморфизмы наследуются, они неизменны и не зависят от средовых факторов и культурных влияний .)
Аналогично заключение обобщающего дерматоглифического исследования народов СССР: «Территориальные группы внутри этносов различаются между собой меньше, чем этнические группы. Этнический уровень является наивысшим во внутрирасовом масштабе и достигает 70 % от величины уровня различий между большими расами» . И еще: «…Этнический барьер явился самым мощным фактором дифференциации населения в процессе его исторического и биологического развития» .
Название брошюры А.Ф.Назаровой, С.М.Алтухова «Генетический портрет народов мира» (М., 1999) говорит само за себя: в ней приведена подробная характеристика частот генов многих крупных и мелких этнических и расовых групп человечества.
Генетическое различие этносов между собой – лишь одна сторона дела. Не менее важно установление доминирующей роли этноса в определении генетической специфики слагающих его популяций и в генетических различиях между популяциями разной этнической принадлежности. Проще говоря, все современное генетическое разнообразие популяций восходит именно к этническим различиям. Этот сенсационный вывод был сделан отечественными генетиками еще в 1980 г. в ходе изучения элементарных сибирских популяций. «Полученный результат трудно было предвидеть заранее: генетическое разнообразие элементарных сибирских популяций лишь на 17 % определяется фактором их собственной изолированности, вызывающим случайный дрейф генов и генетическую дифференциацию, в то время как на 70 % межпопуляционное разнообразие определяется генетическими различиями между этносами, к которым изоляты принадлежат. Другими словами, основная часть межпопуляционного разнообразия изолятов сложилась не в ходе их собственной микроэволюции, а унаследована от прапопуляции – основательницы той или иной этнической группы». Причем корни такого генетического разнообразия уходят в неолитическую и даже палеолитическую эпоху .
Итак, то, что отечественные и западные гуманитарии считают «воображенной общностью», социальным «конструктом», произвольной совокупностью культурных и языковых характеристик, для антропологов, медиков и биологов неопровержимая биологическая реальность. Правда, представителей биолого-медицинских наук нисколько не интересует ведущаяся гуманитариями дискуссия об этничности, в то время как гуманитарии либо не осведомлены о достижениях биологии человека, либо не решаются ввести их в оборот социогуманитарного знания.
Отчасти это игнорирование понятно. Ведь самый важный для гуманитариев вопрос – это вопрос о том, как биология проецируется (если она вообще проецируется) в социальность и культуру. В самом деле, какие социальные, политические или культурные выводы можно сделать из генетически обусловленных этнических различий в компонентах сыворотки крови и дерматоглифических комплексах? Что следует из такой наследственности, кроме, возможно, некоторых гастрономических предпочтений и полезной для криминалистов информации? Что контролируются теми 5-10 % генов, которыми отличаются расы и этнические группы? Если биологический уровень этнической дифференциации безразличен человеческой реализации в истории, тогда он не представляет важности для социогуманитарного знания, оставаясь лишь забавным курьезом.
Однако научно зафиксированную этническую и расовую изменчивость нервной системы и анатомического строения головного мозга (естественно, генетически контролируемую) невозможно отнести к безразличной для человеческой истории стороне дела. Ведь речь идет, - ни много, ни мало, - о степени и даже самой возможности интеллектуального и культурного развития. По данным классиков современной генетики Фогеля и Мотульского, уровень человеческого интеллекта на 80 % определяется генетическими факторами. В фокусе современных дискуссий находится выяснение баланса средовых и наследственных факторов, но отрицать значение последних уже никто из ученых не решается. А среди наследственных факторов очень важная роль принадлежит этничности и расе.
На протяжении многих лет неоднократно подтверждалась сильная корреляция расовой принадлежности и интеллектуального коэффициента (IQ), которая выглядит следующим образом: у европеоидов он в среднем равен 100; у народов Восточной Азии варьируется от 101 до 111; у негроидов, где бы они ни жили – в Африке, США или Англии, - IQ колеблется в большинстве случае от 70 до 90. Сразу надо оговориться, что IQ отражает лишь некоторые стороны интеллекта, в частности, он не дает представления о творческих способностях.
По уверениям американских генетиков, авторов одной из наиболее громких научных публикаций 2005 г., евреи именно генетически умнее всех остальных народов. Правда, оборотной стороной их врожденного интеллектуального превосходства оказываются этнические же наследственные заболевания . (К слову о болезнях: последние несколько лет в американском Сиэтле интенсивно формируется специальный банк наследственных этнических болезней. Вряд ли можно назвать незначительным генетическое различие, которое предопределяет, жить человеку или умереть.)
Возьмем еще один капитальный факт человеческой биологии. Хорошо известно, что восточные азиаты и европеоиды тяготеют к двум различным типам мышления – соответственно к пространственно-образному и логико-дискурсивному, которые, в свою очередь, связаны с преимущественной активностью соответственно правого и левого полушарий головного мозга . Вне зависимости от того, когда и под влиянием каких факторов возникла подобная межполушарная асимметрия, она закреплена генетически. Между тем ее проекции в социальную жизнь фундаментальны. Различный тип мышления означает, что люди, в нашем случае европейцы и восточные азиаты, по-разному видят (в прямом смысле слова!) и воспринимают мир, выстраивают различные социальные и культурные стратегии его освоения. Специально подчеркну, что в этом случае не тип социализации и культурные модели формируют тип мышления, а наоборот, генетически закрепленные биологические свойства предопределяют тип социализации и культурные особенности.
Конечно, генетически закрепленные потенциальные возможности проявляются только в процессе онтогенеза благодаря социальным факторам. Однако дабы проявиться, они сначала должны быть. Причем эти потенциальные возможности генетически дифференцированы как на личностном, так на этническом и расовом уровнях. По своей природе различаются не только отдельные люди, но также целые народы и расы.
Переход к новому пониманию этничности составляет часть принципиального пересмотра соотношения в человеческой истории биологии и социальности, или, воспользовавшись популярной метафорой, «крови» и «почвы». Приведенные выше фундаментальные факты, число которых можно без труда умножить, ставят под сомнение популярную оппозицию биологии и культуры, природы человека и его истории.
Тезис о социобиологической природе человека если не бесспорный, то общепризнанный. Однако это тривиальное утверждение довольно странно трактуется большинством ученых: признавая на словах сущностно единую природу человека, они склонны элиминировать его биологическую сторону в пользу социальной, или же вполне в манихейском духе противопоставлять вторую, как высшее качество, низменному телесному началу. В результате социобиологическая природа человека редуцируется к социальной или же фактически провозглашается дуализм сущности. Однако дуализма сущности не бывает! Если уж мы понимаем человека как сущностно социобиологическое существо, значит, его сущность двухполюсная, но единая.
Нет и не может быть китайской стены между биологией и социальностью в человеке и истории, их разведение – исключительно интеллектуальная операция, предпринимаемая в аналитических целях. В человеческой истории, причем не только на ранних ее стадиях, культурные факторы находятся в синергетическом (взаимоусиливающем) воздействии с биологическими. Вот как это выглядит в случае с этногенезом.
Возникшие вследствие дивергенции сравнительно небольшие генетические различия между двумя группами людей проецируются в культуру и социальность, формируя групповую дифференциацию по культурным, лингвистическим и хозяйственным признакам. В свою очередь, накапливающиеся культурно-лингвистические и социальные различия усиливают склонность к сотрудничеству со «своими» и враждебность к «чужим». Браки заключаются внутри «своей» группы, что ведет к накоплению генетических различий, к увеличению генетической дистанции между группами. Общая схема такова: биология – культура – биология.
Как бы высоко не воспаряла культура, она в любом случае привязана к биологии – напрямую или через множество опосредований. Казалось бы, что дальше от биологии, чем язык, на котором мы говорим. Ан нет, у народов Европы дифференциация по генетическим локусам совпадает с языковыми границами , другими словами, биология и культура совпадают.
Биология – не просто фундамент социальности и культуры, это скорее их каркас, который вплетен в само здание и без которого оно рухнет. В каком-то смысле биологическое и есть социальное, «кровь» тождественна «почве». Это утверждение следует понимать двояко: во-первых, человеческое тело как таковое выступает исходным пунктом культуры и социальности, оно творит их вокруг себя; во-вторых, многие нормы и модели социального поведения носят врожденный характер, то есть по своей сути принадлежат биологии, а не культуре.
Начну с первого тезиса, который принадлежит не грубому расистскому, а рафинированному постмодернистскому дискурсу. Проникнутый стремлением релятивизировать человеческое тело, этот дискурс, по иронии судьбы, онтологизировал его. Культурно-историческая обусловленность восприятия тела не в состоянии элиминировать того, что оно оказывается предельной, нередуцируемой величиной. Постмодернизм вернул тело в человеческую историю и натурализовал гуманитарный дискурс.
Понятие «биополитики» было введено не каким-нибудь расоведом III Рейха, а Мишелем Фуко, который весьма убедительно доказывал, что «для современных обществ, с тех пор как они перешагнули биологический порог современности, в их политических стратегия речь идет о выживании самого вида. Эти стратегии, от регулирования уровня рождаемости через складывание государственной задачи жизнеобеспечения вплоть до борьбы за колониальные ресурсы или, например, за “жизненное пространство на Востоке”, не только руководствуются гегемонистскими и обладающими властью над действительностью образами тела, которые относятся к важнейшим культурным параметрам Нового времени, - они сами занимают центральное место в так называемой “большой” истории» . Итак, по мысли Фуко, стержень истории составляет проблема «выживания вида», то есть биология, хотя и облекающаяся в разнообразные культурные одежды.
Незаурядная заслуга постмодернизма также в том, что он реабилитировал значение телесности как важного (нередко – основополагающего) фактора личной и групповой идентичности. «…Коллективные “идентичности” людей часто основаны на проведении границы на основе телесных различий, служащих линией исключения: анатомические различия половых органов, различия в цвете кожи и т.д. […] …трудно представить себе представления о “я” и “мы”, не исходящие всякий раз из сравнения тел» . Вполне очевидно, что чем больше отличие в телах, тем выше возможность антропологической негативизации и минимизации Другого, превращения его во враждебного чужака. «Радикальное отличие всегда таит в себе смертельный риск» - эта формула не выдумана, а заложена в человеческих генах.
Наконец, постмодернизм конституировал новую парадигму философской антропологии, в которой «тело», «телесность» оказываются основой экзистенции. Тело – средоточие социальной активности, оно воплощает боль и удовольствие, обеспечивает человека опытом, превосходящий вербальный (известно, что 90 % получаемой нами информации обрабатывается на невербальном уровне) В общем, тело творит и выращивает язык и систему понятий, проектирует вокруг себя мир культуры и социальности . (Сомневающимся посоветую вглядеться в ошеломляющую индустрию современной моды. Разве она не выросла из человеческого тела и вокруг него?) Впрочем, оригинальность этой точки зрения сомнительна для знатоков Фридриха Ницше. Еще в конце XIX в. великий немец утверждал, что именно тело – настоящий исток моральных ценностей, воли к знанию и власти.
Но в нашем случае несравненно более важно, что новая (или забытая старая?) парадигма философской антропологии основательно подкреплена последними достижениями антропологии физической. В обобщающей работе Бутырской фактически доказано существование биологической основы человеческой эстетики и выявлена капитальная важность тела в системе человеч
avatar
Белов
Admin

Сообщения : 913
Репутация : 290
Дата регистрации : 2011-01-30
Откуда : Москва

http://mirovid.profiforum.ru

Вернуться к началу Перейти вниз

продолжение

Сообщение  Белов в Вс Апр 22, 2012 11:50 pm

В обобщающей работе Бутырской фактически доказано существование биологической основы человеческой эстетики и выявлена капитальная важность тела в системе человеческих коммуникаций .
Так или иначе, биологический и социологический подходы к человеку не противостоят и даже не дополняют друг друга, они фактически совпадают. Впрочем, стоит ли этому удивляться, если человек по своему поведению, физиологии и генам является одной из обезьян? Правда, обезьяной думающей, наделенной сознанием и языком. Во всяком случае традиционная проблема «происхождения человека» в современной науке все более заметно вытесняется проблемой происхождения сознания .
Перейдем теперь к идее генетической предопределенности человеческого поведения. Несмотря на жесткую критику социобиологическая гипотеза выдержала испытание временем. Отойдя от своих прежних крайностей, она стала лишь сильнее. Теперь только научные «экстремисты» придерживаются прежнего мнения, что генетика, наследственность определяет все – от социальной карьеры до выбора религии, идеологии и типа политической системы. Верх взял более сбалансированный взгляд, который состоит в том, что чаще всего окончательный выбор в пользу наследственности или средовых факторов невозможен, и поэтому речь должна идти о сложном и динамичном взаимодействии врожденного и приобретенного в человеке в различных контекстах. Такая трактовка выглядит приемлемой и для критиков социобиологии, ведь отрицать роль и значение наследственности в социальной жизни уже невозможно, тем более что этот тезис обретает все более основательные подтверждения.
Новые материалы социобиологии, биологии человека и физической антропологии позволяют всерьез рассматривать проблему существования врожденных социальных инстинктов восприятия и действия. (Обращаю внимание, что речь идет именно об инстинктах, то есть моделях, составляющих самоочевидное (неосознаваемое и нерефлексируемое) изначальное основание человеческого восприятия и поведения.) Более того, выясняется, что эти инстинкты этнически дифференцированы, то есть они отличаются у разных народов. Это значит, что, хотя нам кажется, будто мы видим мир и действуем в нем естественным для человека вообще образом, в действительно мы воспринимаем и осваиваем его в манере человека определенной национальности. И это различие запрограммировано в силу его врожденности.
Не верится? Но вот оформившаяся в рамках физической антропологии новая субдисциплина антропоэстетика изучает «этнические (курсив мой. - В.С.) особенности эстетического предпочтения морфотипа внешности», или, другими словами, восприятие и оценку этническими группами внешности людей. Ее теоретико-методологическое основание составляет тезис о биологической (а не только социальной) детерминированности взаимного человеческого восприятия, о «связи между генофондом (курсив мой. - В.С., напоминаю, что генофонды этнических групп отличаются) и социальными установками (курсив мой. - В.С.), коррелирующими, в свою очередь, с положительным или отрицательным восприятием и эстетическим суждением о морфотипах внешности» .
Другими словами, общевидовая биологическая матрица человеческой эстетики (существование которой, напомню, доказано в капитальном труде Л.М.Бутырской) этнически дифференцирована. Нормативные варианты эстетической красоты этнических групп, включая русских, привязаны к их антропологическим особенностям, причем русский идеал красоты не зависит от географического региона. «Во всех русских группах вне связи с географической дифференциацией отмечаются относительно близкие варианты эстетически предпочитаемой красоты…» .
Этнически дифференцированные врожденные различия наблюдаются также в восприятии цвета, пластических форм, ландшафтов, пространства и времени. Еще раз повторяю: здесь имеет место генетическая детерминированность, а не культурно-исторической обусловленность. Так, исследование геногеографии Восточной Европы выяснило, что в ходе исторического развития российский природный ландшафт был включен в русский генофонд: из фактора внешней среды он превратился в фактор внутренней, генотипической среды организма человека . Если предельно упростить, то у русских есть «ген русской природы», вследствие чего природа и ландшафт среднерусской полосы вполне бессознательно воспринимаются ими как эталонная и наиболее комфортная среда обитания.
Экспериментальные свидетельства бессознательных связей этничности с типом экосистемы предоставляет также опыт лечения невропсихологических расстройств .
Из генетически детерминированного различного видения мира неизбежно вытекают различные стратегии его освоения и действия в нем. Более того, подобно этническим инстинктам восприятия существуют и такие же этнические инстинкты действия.
На уровне обыденного сознания мы хорошо знаем, что в одинаковых ситуациях люди разных национальностей ведут себя по-разному; гипотетический пример такого поведения покойный Лев Гумилев любил использовать для демонстрации врожденных этнических поведенческих стереотипов . Однако бытовые примеры не дают ответа на вопрос о соотношении врожденного и приобретенного в человеческом поведении и даже не позволяют его поставить. Для подобной постановки нужен масштаб Большого времени, а не трамвайных склок.
Вероятно, наилучшим (хотя не бесспорным) доказательством существования врожденных этнических инстинктов восприятия и действия может служить различное поведение и различные результаты в истории народов, живших в одинаковых условиях и стартовавших с общей исходной позиции. Долговременный русский успех в истории – самый близкий и доступный нам пример. Невозможность объяснить его случайностью или любыми комбинациями внешних факторов и обстоятельств ведет к заключению о русской истории как реализации русскости – биологического по своей сути изначального тождества русского народа.
Теоретическое обоснование возможности врожденных этнических инстинктов представляет гениальная гипотеза Карла Густава Юнга о коллективном бессознательном и архетипах. Не пересказывая подробно ее содержание, благо корпус юнговских работ сейчас полностью опубликован и доступен всем интересующимся, остановлюсь лишь на нескольких пунктах, которые важны для моего исследования.
Во-первых, Юнг понимал архетипы как врожденные и передающиеся по наследству, то есть сущностно биологические структуры. Понимание архетипов как ценностных ориентаций, культурных и социальных моделей и т.д., то есть всего того, что усваивается в процессе социализации, не имеет отношения к аутентичной юнговской трактовке. Архетипы не усваиваются в ходе социализации, а передаются по наследству.
Тем не менее, (это, во-вторых) к архетипам восходят все социальные и культурные модели, но восходят не в содержательном, а в структурно-логическом смысле. Архетипы суть неосознаваемые силовые линии человеческой ментальности, к которым тяготеют и вдоль которых группируются модели и образцы человеческого восприятия и действия. Сами по себе архетипы бессознательны, это самые общие инстинкты представления и действия, которые, однако, открывают принципиальную возможность осознанного представления и действия: «Всякое осознанное представление и действие развиваются из этих бессознательных образцов и всегда с ними взаимосвязаны…» .
Это возможно потому, что (в-третьих) юнговские архетипы – это мыслеформы, то есть не неосознаваемые содержания сознания, а пустые формы осознания, требующие своего наполнения конкретным материалом. Другими словами, это матрицы. Конкретный материал наполняет их в зависимости от переживаемой людьми исторической ситуации, но формы остаются неизменными при меняющемся содержании .
Например, архетипы «мы-они», «свое-чужое» носят характер врожденного биологического фильтра, однако содержание, наполнение этих категорий зависит от контекста. «Мы» могут оказаться русскими, православными, пролетариями, «они» - немцами, мусульманами, буржуа и т.д. В общем, число конкретных выражений любого архетипа потенциально бесконечно.
Наконец, в-четвертых, Юнг прямо утверждал, что архетипы расово дифференцированы , а из корпуса его текстов вытекает также возможность их этнической дифференциации.
Об этнических архетипах написано много всякой чепухи: кочующие по верхам наук отечественные интеллигенты охотно объявляют таковыми религию, тип социальных связей, культуру - в общем, все что угодно. Связь с архетипами здесь только в том, что культура, религия и прочее в том же роде включает множество архетипов, хотя сами по себе архетипами не являются. Если конечно, не использовать термин «архетип» расширительно и метафорически.
По-видимому, расовые и этнические архетипы существуют не как нечто противостоящее универсальным архетипам или отдельное от них, а в виде более узких и специализированных проявлений универсальных человеческих мыслеформ, подобно отходящим от ствола ветвям. В этих специализированных мыслеформах отложился не опыт человечества в целом, а специфический опыт групп людей, выделившихся тысячи (или сотни тысяч и даже миллионы, когда речь идет о расовых стволах) лет тому назад. В то же время этнические архетипы предполагают, если следовать юнговской логике, врожденную этническую память, этническое бессознательное.
Современная психология экспериментально подтвердила концепцию Юнга о коллективном бессознательном и архетипах в целом. По словам одного из крупнейших мировых психологов, основателя революционного направления трансперсональной психологии Станислава Грофа: «Материалы, полученные в психоделических изысканиях и при глубинной эмпирической работе, явно свидетельствуют о существовании коллективного бессознательного и о динамике архетипических структур, поддерживают представление Юнга… о существовании креативной и проективной функций бессознательного…» .
В нашем случае особенно важно, что были обнаружены ценные доказательства существования врожденной этнической памяти. В транспсихологических исследованиях была достоверно установлена способность индивидов переживать короткие эпизоды или длительные истории, происходившие в отдаленном историческом прошлом и в различных этнических и культурных контекстах, с которыми они (индивиды) были связаны исключительно своим этническим происхождением. Причем это «припоминание» происходило даже с теми, кто полностью порвал с «материнской» культурой и ассимилировался в новую (речь идет об аккультурации, а не биологической ассимиляции).
Чистота проведенных экспериментов подтверждалась тем, что пациенты достоверно не обладали информацией об описываемых ими эпохах и ситуациях, в то же время их воспоминания верифицировались специалистами (историками, археологами, антропологами, этнологами) как весьма точные. Причем в подобных воспоминаниях отсутствовала личная вовлеченность или отождествление, которые могли бы объясняться родовой, семейной памятью .
В теоретическое русло концепции архетипов укладываются и весьма нетривиальные наблюдения советских генетиков Рычкова и Ящука. Сопоставив ряд классификаций сибирских этнических групп (антропологическую, лингвистическую и этнографические классификации орнаментов и шаманских бубнов) с точки зрения их генетической информативности, они указали на «возможность одинаковой генетической информативности классификаций различных этнических признаков, включая столь несхожие, как язык и типы шаманских бубнов. Это возможно при условии, что выработкой таких признаков сопровождалось формирование тех структурных элементов популяционной системы, которые оказывались генетически значимыми, поскольку внутри именно этих возникших элементов в дальнейшем продолжался процесс воспроизводства населения» .
Проще говоря, специфические культурно-исторические формы коррелируют с этнической генной спецификой. В контексте юнговского подхода это означает, что в этнографической, лингвистической и прочих классификациях эксплицировался закодированный в генах этнический архетип. В более широком смысле можно предположить, что так называемые «этнические признаки» отражают биологическую сущность этноса и в снятом виде содержат информацию о его генетической эволюции.
В лоне современной культурной антропологии/этнологии сформировалось несколько концепций, позволяющих экстраполировать юнговскую теорию коллективного бессознательного и архетипов в сферу этнического. Для моего исследования очень полезна концепция Л.Пая о «чувстве ассоциации» - бессознательной схеме, определяющей «возможность и характер или даже саму способность членов данной культуры (в данном случае культура понимается как тождество этничности. – В.С.) к коммуникации между собой, а следовательно, способность к коллективным действиям» . Благодаря этому чувству даже находящиеся по отношению друг к другу в состоянии скрытого или явного конфликта группы общества имплицитно согласовывают свои действия. Вполне очевидно, что такая синхронность действий и бессознательная интеграция этнической группы возможна лишь в случае, если ее членов объединяет общий взгляд на мир и общая манера действий в нем – то, что я и называю этническими архетипами.
Существование «чувства ассоциации» легко можно проверить в иноэтничной среде, когда внезапно узнаешь в совершенно незнакомом тебе человеке соотечественника. Причем происходит это узнавание не потому, что он заговорил, не по его одежде, а по множеству неуловимых психологических нюансов. И очень трудно объяснить, как и почему это происходит.
Один из самых «темных» аспектов юнговской концепции – это вопрос о происхождении архетипов вообще и этнических, в частности. На сей счет существует несколько интересных гипотез – в диапазоне от Платона до Юнга и Грофа. Меня же в данном случае больше занимает следующее: поскольку генетическая эволюция человека и его история продолжается, то наше коллективное бессознательное, включая этнический слой, должно пополняться. Если справедлив вывод геногеографов о «вписанности» российского ландшафта в русский генофонд, то это произошло исторически недавно. То же самое можно сказать и о наблюдении Грофа, что страх евреев перед преследованиями составляет часть их наследственной памяти, отложился в еврейских генах.
В общем, юнговская концепция архетипов и коллективного бессознательного имеет великое множество теоретических и практических импликаций, анализ которых, впрочем, увел бы слишком далеко от основной темы.
Завершая эту сюжетную линию, автор готов дать собственное определение этноса. Этнос (этническая группа) – это группа людей, отличающаяся от других групп людей совокупностью наследственных биологических характеристик и присущих только этой группе архетипов, члены которой разделяют интуитивное чувство сходства и родства.
Последняя часть определения важна для отделения этноса от расы: членов расы может объединять чувство сходства, но не родства. В биологическом отношении этнос соотносится с расой, как вид с родом. Даже если речь идет об этносах, возникших вследствие расового смешения, их таксономическое положение такое же, что и у «чистых» этнических групп – ниже расы.
Кстати, к вопросу об этническом родстве, которое наука долгое время считала мифологическим, иллюзорным. В свете современных данных генетики идея происхождения народа, даже большого, от сравнительной небольшой и объединенной кровным родством группы прародителей, приобретает зримые очертания. Исследования разных этнических групп в разных странах показали, что однофамильцы действительно находятся в отдаленном родстве. А ведь речь идет, в случае, например, с наиболее распространенной русской фамилией – Смирновы, ни много, ни мало почти о 2,5 миллионах человек! А, скажем, в Китае, это уже десятки миллионов людей. Так что не так уж нелепы этнические мифы о легендарных прародителях.
Этнос отличается от социальных групп именно биологической передачей своих отличительных (пусть даже это социальные инстинкты) признаков, а этничность - такая же данность, как раса и пол. Короче говоря, этнос - сущностно биологическая группа социальных существ.
Для ясности сразу же укажу, что предложенное биосоциальное понимание этничности никак не связано с популярной концепцией Льва Гумилева, которая в действительности вовсе не биологизаторская, как принято считать, а географическая, хотя и обильно усеянная биологической терминологией . К слову, сам Гумилев не считал этнос биологическим явлением, равно как и социальным. Он называл его географическим явлением, связанным с «вмещающим ландшафтом» .
Теперь пришло время показать, как авторская теория о природе этноса/этничности может быть применена к определению глубинного тождества русского народа.



avatar
Белов
Admin

Сообщения : 913
Репутация : 290
Дата регистрации : 2011-01-30
Откуда : Москва

http://mirovid.profiforum.ru

Вернуться к началу Перейти вниз

Глава 2. Быть русским

Сообщение  Белов в Ср Мар 30, 2016 3:00 pm

Глава 2. Быть русским

Эта теория дает недвусмысленный, хотя и шокирующий ответ на сакраментальный вопрос, кто такие русские.  С научной точки зрения, русские - это те, в чьих венах течет русская кровь, или, выражаясь научно, кто имеет русскую генетическую и биохимическую конституцию и русский антропологический тип. В генетическом и антропологическом отношениях русские  довольно чистый и гомогенный народ. Сколько ни скреби русского, обнаружишь никакого не татарина, а чистокровного русачка.
Вот резюме генетиков: «Русские, и в целом славяне, очень близки к западноевропейцам, но очень далеки, например, от монголов и китайцев. Это не соответствует существовавшим долгое время  подозрениям, что после татаро-монгольского ига русские как нация могли сильно “загрязниться”. По нашей ДНК этого совсем не видно» .
Сей вывод целиком и полностью подтверждается физическими антропологами, которые единодушно утверждают, что кочевнические племена и татаро-монгольское нашествие не оставили заметного следа на антропологическом облике восточных славян. Так, встречаемость даже крайне слабо развитого эпикантуса (характерного признака монголоидности) среди современных русских очень мала и, в общем, не выше, чем среди немцев . Аналогичные результаты получены  дерматоглификой: среди исследованных народов Восточной Европы русские имеют минимальную долю восточного комплекса . Так что расхожее и усиленно культивируемое представление о том, что нет де, мол, чистых русских, что русские – евразийский микст,  ошибка или откровенная ложь и клевета.
Существует единый русский антропологический  тип. Все его территориальные вариации не образуют даже четко ограниченных региональных типов и укладываются в единые и далеко не безразмерные рамки . Представление об общем для всего русского населения антропологическом типе подтверждается также краниологическими данными; «морфологическое единство русских выявляется и при анализе обобщенных дерматоглифических данных» .
В общем, русские – гомогенный в расовом отношении народ: «типичные европеоиды, по большинству антропологических признаков занимающие центральное положение среди народов зарубежной Европы и отличающиеся несколько более светлой пигментацией глаз и волос и менее интенсивным ростом бороды и более крупными размерами носа» . (В связи с последним стоит указать на ошибочность расхожего суждения о русской курносости.)
Конечно же, восточные славяне смешивались с другими народами, порою весьма интенсивно. Но за последнюю тысячу лет этот процесс не изменил их биологической идентичности. По уверениям генетиков, исконная структура русского генофонда сохраняется .
Сразу же укажу одно любопытное и очень важное в историческом контексте обстоятельство. Оно касается соотношения русских и украинцев: по антропологическим и генетическим данным - это родственные народы, но не один народ, более того,  они  никогда  не были одним народом. «Исходное ядро русского генофонда на карте… отчетливо противопоставляется ядру украинского генофонда… Коль скоро оба полярных генофонда – русско-белорусский на севере и украинский на юге – оказались, действительно, у генетических пределов восточнославянской общности, упрощенно можно соотнести эти пределы с венедской и антской ветвями раннесредневекового славянства» . Иными словами, культурная и историческая близость не может отменить того, что в биологическом смысле русские и украинцы – разные народы, хотя и находящиеся в ближайшем родстве: по обобщенным дерматоглифическим показателям «русские максимально близки и к украинцам, и к белорусам», а сама восточнославянская общность более гомогенна, чем западные и южные славяне .  
По-видимому, биологическое различие  составило исходную точку расхождения культурно-исторических траекторий русских и украинцев. В свою очередь, культурно-историческая дифференциация усугубляла генетические различия. Так что история русско-украинских отношений и становления украинской государственности может служить классическим выражением синергетического взаимодействия биологических и культурно-исторических факторов, «крови» и «почвы». Аналогичным образом на Балканах развивались отношения хорватов и сербов.
Значит, русскость – это кровь и ничего больше? Ну отчего же!  Конечно, русский язык и культура, природа и территория, общность исторической судьбы, - в общем, все известные критерии русскости, - имеют известную цену. Но только в привязке к биологии, которая не просто отправная точка или фундамент, а несущая конструкция всего здания русскости.
Как же так? - возразят мне. Ведь русские в подавляющем большинстве склонны определять этническую принадлежность по культурно-историческим и психологическим, а не биологическим критериям, «почва» для них важнее «крови». Я охотно с этим соглашусь, тем более что таковы данные многочисленной социологии . Отмечу, правда, что в последнее десятилетие наметилась отчетливая тенденция валоризации (повышения ценности) принципа «крови», особенно среди проходившего социализацию в постсоветскую эпоху молодого поколения.
Но дело в том, что ответы людей на вопросы социологов не имеют ровным счетом никакого отношения к этничности, понятой биологически. Разве наша анатомия и наши гены зависят от того, что мы думаем о себе? Если бы подобная зависимость хоть в малейшей степени существовала, как тогда быть с теми, кто в последней переписи населения назвал себя «эльфами»?  (Были, были такие!) Разводить конструктивистскую «бодягу» о (само)приписывании как основе этничности, бредить о «дрейфе идентичности по новым культурным конфигурациям»? Или в экстазе политкорректности радоваться рождению на Земле новой расы?
Более того, даже рафинированно культурнические и максимально очищенные от «крови» определение русскости все равно содержат имплицитные биологические характеристики.  
Попробуйте наложить эти определения на современную нам реальность, и вы увидите следующее.  Даже человек, блестяще владеющий русским языком и выросший в России, не будет признан русским подавляющим большинством наших соотечественников в случае резкого отличия его внешнего облика от того, который русские считают присущим себе. У  визуального «чужака» исчезающе малые шансы, что его сочтут русским, как бы он ни любил Россию, русскую культуру и русских женщин. И это никакой не расизм, а врожденный биологический механизм идентификации: человеческое лицо, антропологические признаки с незапамятных времен играли жизненно важную роль в формировании категорий идентичности. Насчет жизненно важной роли это нисколько не преувеличение: визуальный «чужой» в древности не мог не восприниматься как угроза. «Радикальное отличие всегда таит в себе смертельный риск», - эта аксиома запечатлена в человеческих генах. Время, культура и цивилизация сгладили остроту реакций, но не элиминировали  биологический механизм, обеспечивший выживание человека.
Общечеловеческая архетипическая оппозиция «мы – они» в случае с этнической группой реализуется, в том числе,  через визуальное сравнение «нас» как фенотипической и этнической нормы с «ними» - отклонением от этой нормы. Причем фенотипическая норма неразрывно связана с эстетической оценкой: «мы», по упоминавшимся свидетельствам антропоэстетики, подразумевается и идеалом красоты.
Формировавшийся в праистории фенотипическо-эстетический норматив и соотнесение с ним «других» могут служить примером этнического архетипа как проявления базового общечеловеческого архетипа. Чужак фиксируется инстинктивно, без осознания различий. И чисто внешние, антропологические характеристики  критически важны для этнической идентификации. Тело не соединяет, а разъединяет. Как говорится в одном популярном анекдоте: бьют не по паспорту…
Культурно-исторические и психологические критерии русской идентификации имеют мощную биологическую подоплеку, а  иллюзия свободного выбора русскости существует в силу неосознаваемого характера этой подоплеки.  Разумеется, биологическая ассимиляция не единственный (хотя, возможно, наиболее важный) канал включения в русскость, присоединения к русским. Культурная ассимиляция также весьма важна. Однако в действительности эти пути не противостояли, а дополняли друг друга: межэтнические браки вели к культурной ассимиляции в русскость,  аккультурация становилась первой ступенькой к породнению с русскими, к биологической ассимиляции.
Вот как эта теоретическая схема выглядит в истории. По весьма приблизительным оценкам Виктора Козлова, за годы Советской власти к русским себя причислило около 15-20 млн. человек, не меньше половины из которых составили украинцы и белорусы, причем главным каналом вхождения в русскость были смешанные браки или, попросту говоря, биология.
А вот канал культуры. В СССР сформировалась многочисленная группа людей, сохранивших нерусскую национальную принадлежность, но принявших русский язык в качестве родного. Перепись 1989 г. насчитывала до 15,8 млн. человек таких русскоязычных, причем основную их часть составили украинцы (8,3 млн.) и белорусы (2,9 млн.). В перечне принявших русский как родной язык важное место занимали также евреи (1,2 млн. человек), татары (1,1 млн.) и немцы (1 млн.)  .
Из приведенного понятно, что не стоит преувеличивать степень свободы перехода из одной этнической группы в другую: обычно это выбор национальности одного из родителей и/или  смена национальности на генетически и культурно близкую. В советскую эпоху основной резервуар ассимиляции в русскость составляли украинцы и белорусы – народы,   максимально близкие к русским в генетическом и историко-культурном отношениях народы.
Таким образом, культурно-психологическое и биологическое определения русскости при своей внешней противоположности на практике в  большинстве случаев совпадают. Говоря языком логики, объемы этих понятий в значительной части пересекаются, хотя они и не тождественны (не совпадают полностью).
Специально обращаю внимание: биологическая и культурная русскость соотносятся, пересекаются, но не совпадают полностью. Русский ребенок, выросший в американской семье, останется русским по своей биологической сути, но в культурном отношении станет англосаксом. Правда, уже его дети, а тем более внуки, изменят не только свою культурную, но и биологическую идентичность, ведь они с высокой вероятностью вступят в брак с американцами, а не с русскими.
Может ли человек, нерусский в биологическом смысле, внести вклад в русскую культуру? Конечно! Ведь культура и язык представляют автономные сферы, в них могут реализоваться люди любой этничности, главное – хорошо усвоить эту культуру и язык и иметь талант. Скажем, евреи Пастернак и Левитан внесли выдающийся вклад в русскую культуру, а русский Набоков – в американскую литературу. Но ведь Набоков не стал англосаксом, почему же Пастернак и Левитан непременно должны считаться русскими? Вопреки известному утверждению Петра Струве, участие в русской культуре не делает человека русским.
Никакая аккультурация не превратит человека в русского, если не будет сопровождаться биологической ассимиляцией. «Невозможно представить себе фантастическую картину построения русской нации… посредством смоделированного союза “детей разных народов”, тщательно штудирующих православный катехизис и Пушкина, старательно выводящих хором: “Степь да степь кругом…” или “О, дайте, дайте мне свободу…” »  
Предвижу возмущенные крики: так сколько же должно быть крови в человеке, дабы считать его русским? Что, к циркулю прибегать?  - Зачем же, можно и к биохимическому анализу.
Но если без эпатажа, то в контексте массового восприятия ответ очевиден: русской крови в человеке должно быть столько, чтобы не только он сам, но и окружающие воспринимали его как русского. В любом случае доля русской крови не может быть исчезающе малой, иначе ситуация приобретет абсурдный характер, как с одним моим критиком. Этот эпизод настолько характерен, что  о нем стоит рассказать.
Критиковал как-то один достойный ученый муж предложенное автором биологическое понимание этничности, правда, в качестве самого веского аргумента почему-то взывая к тени д-ра Розенберга, а не к современной науке. А завершил критику приблизительно таким пассажем: у меня дед русский, значит, я имею право говорить от имени русских, и вообще кровь деда делает меня ужасно смелым.  По-русски это называется «начал за здравие, а кончил за упокой»: критиковал понимание этничности по крови, а затем начал высчитывать собственную долю русской крови; отрицал значение этнической наследственности, а потом фактически признал, что вся его смелость досталась от русского деда.
Рьяным критикам определения этничности по крови посоветую приберечь свой пыл для разоблачения таких государств, как Израиль и Германия, Греция,  Испания и Бельгия. Ведь  в них вопрос о гражданстве решается именно на основе «права крови» (jus sanguinis).  Наиболее известный пример – Израиль: чтобы получить его гражданство, надо родиться евреем; причем особо кошерные уверяют, что одного папы-еврея недостаточно, что такой еврей – неполноценный, что, согласно «Галахе», еврейкой непременно должна быть мама соискателя. Допустим, Израиль - расистское государство, как уверяют многие европейские и американские леваки.
Но как быть тогда с тщательно выкорчевавшей все «родимые пятна» нацистского прошлого Германией? Чтобы получить гражданство этой страны надо именно родиться немцем.  Предпочтение «праву крови» отдается также  законодательствами о гражданстве Греции, Испании и Бельгии. В общем, «принцип крови» в ходу даже в либеральных демократиях, которых судорожит от одного лишь слова «расизм».
Однако русскость не только специфическая биохимия и определенный расовый тип, но и этнические архетипы восприятия и действия. В теоретическом отношении самую трудную часть исследования представляет выделение русских этнических архетипов, которые, актуализируясь в социальном пространстве и историческом времени, создавали неповторимый рисунок отечественной истории. Сложность в том, чтобы за кажущимся хаосом, калейдоскопом исторических событий разглядеть, обнаружить силовые линии архетипов - бессознательных мыслеформ.  
Естественно предположить, что успех русской территориальной экспансии был в значительной мере связан с русским восприятием пространства. Но каково это восприятие, а, главное, в чем его генетическая детерминированность? Раскрутим эту цепочку с конца.
Распад Советского Союза со всей очевидностью выявил качественную неоднородность бывшего советского пространства в русском восприятии: выделились территории, которые русские считают «своими», «чужими» и «серыми» (переходными). Причем эта неоднородность не представляет собой ментальную проекцию новых исторических реалий, их отражение в человеческой психике. Ведь наряду с «чужой» среднеазиатской, закавказской и прибалтийской периферией,  на территории самой Российской Федерации оказались места, которые русские не держат за откровенно «чужие», однако  не  считают и вполне «своими». Например, значительная часть Северного Кавказа.
Похоже, что не политика обусловила специфику восприятия  пространства, а наоборот, уровень его «природненности», включенности в русскую ментальную карту предопределял политическую судьбу тех или иных территорий. Между тем степень и даже сама возможность интериоризации пространства в решающей мере зависела от его природно-ландшафтного наполнения.
Нетрудно заметить, что ось «родной» земли - от Смоленска до Владивостока – пролегает в относительно гомогенном ландшафте, противоположность которому составляют Кавказские горы,  среднеазиатские пески и (в меньшей степени) прибалтийские дюны. Историками не раз отмечалось, что русская территориальная экспансия (не считая Кавказа и Средней Азии) происходила главным образом в рамках одной и единой экосистемы. В отличие от англичан, голландцев, испанцев и португальцев русские до XIX в. не сталкивались с новыми мирами. Не была таким новым миром и Сибирь.
А ведь русский ландшафт, как отмечалось в первой главе, включен в русский генофонд! «Русское национальное сознание… уверенно отождествляет природу средней полосы России как оптимальную для жизни…». «Наш генофонд так давно и тщательно вписан в природную зональность России, что она стала восприниматься национальным сознанием как важнейшая часть жизненного и духовного благосостояния народа и его генофонда» .
Иными словами, русский эталонный ландшафт осознанно или, чаще, бессознательно накладывается на территорию, где действуют русские. «В исследовании… 1987-1989 гг. по изучению психологической адаптации русских старожилов в Закавказье, было установлено, что, несмотря на то, что русские живут в новых географических условиях уже около 150 лет  и называют окружающую природу “родной”, у них сохраняется бессознательное (курсив мой. – В.С.) психологическое предпочтение природных ландшафтов средней России…  Для русских основными семантическими характеристиками родной природы в отличие от чужой являются: основательность, стабильность, надежность, щедрость, а для азербайджанцев: легкость, подвижность, изменчивость…» . Потрясающе, но факт: один и тот природный ландшафт живущие в нем различные этнические группы в прямом смысле слова видят по-разному.
Естественно предположить, что чем ближе территория к русскому эталону природного ландшафта (напомню, генетически отложившемуся), тем выше у нее шанс оказаться интернализованной, природненной русскими. (В этом свете неожиданно проницательным оказывается  постсоветский анекдот о том, как украинцу советуют спилить березы во дворе дома, чтобы «москали» не сказали: «Вот они, исконно русские земли!»)
Это предположение подтверждается исторически. Великороссам удалась интериоризация территории от Смоленска до Владивостока (когда-то тайга начиналась почти сразу к востоку от Москвы и тянулась вплоть до Тихого океана), но не удалось (и, похоже, не могло удаться) «природнение» ландшафтно и климатически чужеродных (да еще и с гораздо более высокой, чем в Сибири, плотностью аборигенного населения ) Средней Азии и Кавказа.  
Конечно, это соображение не призвано элиминировать множество иных факторов и обстоятельств русской экспансии. Реализация архетипа русского пространства зависела от культурно-истрического контекста. Даже Сибирь, считающаяся залогом русского могущества и синонимом нашей необъятности, вплоть до XIX в. воспринималась не как собственно Россия, а как ее азиатская колония. Окончательное превращение Сибири в часть России – не в политико-административном, а в ментальном и социокультурном смыслах – произошло только при Советах.
Я лишь хочу подчеркнуть, что любые «объективные  факторы» - экономика, институциональная структура, демографическая динамика, безземелье, уровень технологий -  результируются в человеческих поступках,  поведении людей в истории не напрямую, а проходя сложную цепь опосредований в человеческой психике. А эти опосредования формируются уже по законам самой психической деятельности: дотеореотические (обыденные) представления, а также  идеи, ценностные ориентации и  культурные модели  выстраиваются вдоль силовых линий ментальности – архетипов.  
Архетипы можно сравнить  с осью, на которой вращается колесо истории:  ось остается неподвижной, хотя колесо каждый раз оказывается в новом состоянии; но именно неподвижность оси обеспечивает движение колеса.
К слову, не только русские ощущали внутреннюю  связь территории и ландшафта. Близким примером могут служить французы: хотя их колонизация Алжира носила массовый характер, а по историческим срокам совпадала с освоением русскими Средней Азии, они так и не стали считать Алжир частью Франции. А вот Эльзас и Лотарингия в массовом сознании всегда оставались французскими .
Продолжая поиск русских архетипов, отмечу, что в разнообразных интерпретациях и концепциях русской истории существует, пожалуй, единственный пункт всеобщего согласия, широкого научного консенсуса: признание исключительной роли государства (с максимально широким диапазоном оценок этой роли) в русской истории и отечественном бытии. Это значение настолько велико,  бесспорно и исторически устойчиво, что известный политический психолог Елена Шестопал назвала отечественное общество «государство-центрическим» и заключила: «Государство и государственная власть нам (русским. – В.С.) совершенно необходимы не столько функционально, сколько психологически (курсив мой. – В.С.)» . Это подводит нас к идее о государстве как  некой константе русской ментальности.
Сразу надо пояснить, что имеется в виду не набивший оскомину стереотип о «врожденном» государственничестве русских, а захваченность, тематизированность отечественного сознания государством вообще - в его как положительных, так отрицательных коннотациях. В этом смысле государственноцентрическим оказывается  даже  знаменитый «бессмысленный и беспощадный» русский бунт, ведь он направлен против государства! Нельзя не согласиться с тем, что только прирожденные государственники способны предстать в облике государствоборцев .
Русское народное государственничество  и  столь же народное антигосударственничество (массовый  анархизм) выступают двумя  полюсами, напряжение между которыми составляет нерв отечественной истории. Даже беглый взгляд без труда обнаружит, что тема «государства», «власти» находилась (и продолжает находиться) в постоянном фокусе интеллектуальных дискуссий, культурной и идеологической жизни России.
Поскольку государство как институт носит универсальный характер, то говорить о нем как русском этническом архетипе было бы, по меньшей мере, странно. Более точным будет утверждение, что этническую специфику русского народа составляет проявленный с особой четкостью и полнотой общечеловеческий архетип власти, реализацией которого как раз и является государство. Власть будто  разлита в русском коллективном бессознательном.
Конечно, и у других народов есть инстинкт власти, ведь он носит общечеловеческий характер, но у русских он оказался сильнее - по крайней мере, чем у их соседей. «Если у народа не действует государственный инстинкт, то ни при каких географических, климатических и прочих условиях, этот народ государства не создаст. Если народ обладает государственным инстинктом, то государство будет создано вопреки географии, вопреки климату и, если хотите, то даже и вопреки истории. Так было создано русское государство» . В одной этой фразе трезвомыслящего дилетанта больше теоретической глубины, чем в сотнях книг академической историографии.
Принципиальная возможность формирования гегемонистской державы северной Евразии крылась в самой русской психе, а внешние факторы лишь способствовали (или препятствовали) актуализации внутреннего потенциала. Леонид Милов доказательно продемонстрировал, что специфический характер русской власти оформился задолго до монгольского вторжения, которое лишь обострило, проявило в гипертрофированном виде некоторые из уже присущих ей свойств (но не создало новые!) . Образно говоря, монголы оказались повивальной бабкой   могущественного русского государства, но само это государство было зачато и выношено до них.
О гипертрофированном властном (государственническом) инстинкте русского народа по делу и без дела, с одобрением или порицанием не упоминал, пожалуй, только ленивый. Андрей Фурсов в «Колоколах истории» (М., 1993) проникновенно и точно описал, как коммунистическая власть интуитивно использовала властный инстинкт (этнический архетип в моем толковании) русского народа для политической социализации и укрепления самое себя: расплодившееся в стране Советов великое множество начальников и начальничков всех рангов – от ЖЭКа до союзной бюрократии – сублимировало внутреннюю фундаментальную потребность русского человека, стабилизируя тем самым социальную конструкцию, воздвигнутую коммунистами.  
Можно небезосновательно иронизировать по поводу того, что в Москве 1920 года – не самого легкого для коммунистического правления года  - из 1 млн. оставшихся в городе жителей почти четверть (231 тыс. человек) состояла на государственной службе!  Но в этом и проявилась глубинная, интуитивная мудрость нового режима: дав городскому маргиналу вкусить от таинства власти, она обеспечила его лояльность в критический для себя период. Не мог же «привластный» (очень меткое словцо Фурсова) человек выступать против собственной воплощенной мечты, пусть даже воплощение ее было убогоньким.
Россия - подлинно  «властецентричный» мир, и смена систем и исторических эпох нисколько не меняет и не способна изменить доминантной психологической ориентации русского человека: любой посетитель любого «присутственного места» посткоммунистической России может саги слагать о глубоком упоении,  подлинном пароксизме наслаждения властью, испытываемом мельчайшим начальником в присутствии просителя.
Но отношениями господства/подчинения густо пропитан мир  и за формальными рамками бюрократии - отечественная повседневность. Обратите внимание: если в сети повседневных, обыденных коммуникаций вы оказываетесь или выглядите хоть в чем-то, хоть на миг уязвимым или зависимым, вам непременно, в девяти случаях из десяти дадут это почувствовать – вербально или невербально. Это отражает превалирующий в России стиль общения и коммуникаций, парадоксально переплетающий униженность, подобострастие, с одной стороны, и грубость, разнузданное хамство – с другой.
Не Левиафан отечественной бюрократии породил знакомое всем нам самоупоение и садизм – грубо откровенный или изысканно рафинированный - власти, ее  пренебрежение подвластным людом, а подсознательная, мощная, непреодолимая тяга русских людей к власти, к господству породила отечественный бюрократический этос. Этот тот яркий случай, когда институт воплощает дух и повседневное умонастроение общества.
В психологической перспективе постоянное и упорное противостояние русского народа власти выглядит парадоксальным бунтом против самого себя, желанием побороть непреодолимую внутреннюю жажду властвования. Но от себя не убежишь: каждый раз после кровавых судорог восстанавливалась та же самая русская власть, пусть стилизованная на новый лад. Как в советском анекдоте: сколько ни пытался рабочий собрать для жены швейную машину из вынесенных с завода швейных машин  деталей, всякий раз у него получался пулемет.
avatar
Белов
Admin

Сообщения : 913
Репутация : 290
Дата регистрации : 2011-01-30
Откуда : Москва

http://mirovid.profiforum.ru

Вернуться к началу Перейти вниз

(продолжение)

Сообщение  Белов в Ср Мар 30, 2016 3:01 pm

Если верна максима о наших недостатках как продолжении наших достоинств, то у русского инстинкта власти нетрудно обнаружить фундаментальное положительное измерение. Глубинная психологическая нить, связующая русских людей с властью и между собой, не рвалась даже тогда, когда страна, шла, что называется, вразнос. Не только Л.В.Милов обратил внимание на «странную так называемую “феодальную раздробленность”, при которой сложилась иерархия удельных князей, очередность восхождения их на киевский стол, единое законодательство» . Россия, в силу необъятности своих пространств открывавшая прекрасные возможности обособления, создания на ее территории немалого числа русских государств (по примеру Германии или Италии), никогда не знала сколько-нибудь влиятельного и массового великорусского этнического сепаратизма. Феодальная раздробленность была делом тех, кого сейчас называют властвующей элитой, в то время как низовое русское общество (даже в Новгороде Великом) всегда склонялось в пользу общерусского единства.
Это предпочтение носило скорее бессознательный и имплицитный, чем явный и отрефлектированный характер, на него влияло множество стратегических и ситуативных факторов и обстоятельств. Но в протяженной исторической ретроспективе прослеживается отчетливая линия   поведения масс русских людей – как в том, чего они добивались, так и в том, чему они препятствовали и чего избегали. Приведу на сей счет обширную, но точную и яркую выдержку из Ивана Солоневича.
«В Смутное время  Строгановы имели полную техническую возможность организовать на Урале собственное феодальное королевство, как это в аналогичных условиях сделал бы и делал на практике любой немецкий барон.  Вместо этого Строгановы несли в помощь созданию центральной российской власти все, что могли: и деньги, и оружие, и войска. (От себя добавлю: нести несли, но рассматривали это дело, равно как  жертвовавшие на первое и второе ополчения нижегородские купчины, в качестве крайне рискованной, зато потенциально очень прибыльной финансовой операции. И расчет оправдался: после воцарения Романовых займы были возвращены отнюдь не с христианской лихвой. – В.С.)
Ермак Тимофеевич, забравшись в Кучумское царство, имел все объективные возможности обрубиться в своей собственной баронии и на всех остальных наплевать. Еще больше возможности имел Хабаров на Амуре… если бы он обнаружил в себе желание завести собственную баронию, а в своих соратниках – понимание этого, для немцев само собою понятного желания. О Хабарове мы знаем мало. Но можно с полной уверенностью предположить, что если бы он такое желание возымел, то соратники его посмотрели бы на него просто, как на сумасшедшего. Уральские люди, вероятно, точно так же посмотрели бы на Строгановых, если бы те вздумали действовать по западно-европейскому образцу. <…>
Даже и те русские, которые ухитрились угнездиться в Северной Америке – в нынешней Аляске и Калифорнии, и те ни разу не пытались как бы то ни было отделиться, отгородиться от центральной русской власти и завести свою собственную баронию» .
Здесь можно, конечно, возразить, что  британские носители «миссии белого человека» и испанские конкистадоры, несмотря на крайнюю географическую отдаленность от метрополии, также не помышляли о политическом разрыве с ними, так что русские в этом смысле отнюдь не уникальны.  Однако исторические ситуации радикально отличались.  Для испанцев и англосаксов связь с метрополией была критически важна ввиду колоссального разрыва в демографических потенциалах: местное население Британской Индии, Центральной и Южной Америки на порядок превосходило белых поселенцев. Поэтому политический контроль и экономическая эксплуатация новых территорий не могли осуществляться без постоянной связи с имперской базой.
Но русские в Сибири изначально находились в чрезвычайно разреженном демографическом пространстве, а  сухопутные коммуникации с нею были неизмеримо труднее и тягостнее совсем не идиллических морских коммуникаций с Америкой. Тем не менее уже в первой половине XVIII в., то есть спустя немногим более столетия после начала хозяйственного освоения Сибири, русские составляли две трети ее населения. Но им и в голову никогда не приходило отделяться от «материковой» России!
Что, драйва русакам не хватило? Это тем, кто в поисках лучшей доли, фарта и добычи забрался на край света – край отнюдь не пасторальный, дикий и необжитой до сих пор?  И горючего материала было предостаточно - сосланного «разбойного» и «политически неблагонадежного» элемента. Даже идеологический запал имелся: старообрядцам, непримиримо враждовавшим с официальной властью и церковью, Сибирь, казалось, предоставила уникальный шанс воздвигнуть на земле свое царство «древлего благочестия», альтернативное царству петербургского Антихриста. Была теоретическая возможность осуществить нечто аналогичное тому, что пуритане организовали в Северной Америке.  
Но ни в Сибири, ни в других диких углах Великороссии  не было и намека на влиятельный русский сепаратизм, хотя, казалось, условия для его рождения существовали более чем подходящие. Страну периодически сотрясали крестьянские войны,  восстания и  городские бунты, на нее накатывался хаос Смут и иноземных нашествий, Россия переживала дворцовые перевороты и цареубийства, тотальное предательство правящего класса и гражданскую войну. Но Бог миловал русских от того, чтобы «дом разделился в себе самом» - от великорусского же сепаратизма.
Почему было так, а не иначе? Вот кульминационное и резюмирующее место начатой выше выдержки из Солоневича: «Поведение Строгановых и Хабаровых объясняется не только их собственными личными свойствами, но и тем, что  и н ы е   свойства не нашли бы решительно никакой поддержки: и уральские, и амурские землепроходцы повесили бы и Строгановых и Хабаровых, если бы те вздумали играть в какую бы то ни было самостоятельность» .
Отсутствие великорусского этнического сепаратизма, удивительная способность русских к «перезагрузке» властной матрицы после тяжелейших системных кризисов, разлитое в отечественной повседневности гипертрофированное властолюбие не только доказывают наличие специфического русского этнического архетипа – мощного инстинкта власти. Они также показывают, что этот архетип служил бессознательной психологической связью между русскими - связью, ежечасно и ежеминутно проявлявшейся в ходе отечественной истории, и которую Л.Пай концептуализировал как «чувство ассоциации». Выглядит это таким образом, что люди, не сговариваясь, ведут себя схожим образом, их действия укладываются в общее русло, устремляются в одном направлении, они понимают друг друга не без слов. Очень точно написал об этом В.В.Розанов: «Посмотришь на русского человека острым глазком… Посмотрит он на тебя острым глазком… И все понятно. И не надо никаких слов. Вот чего нельзя с иностранцем». Правда, чтоб обнаружить очертания этого русла необходимо рассматривать не ситуацию здесь и сейчас, а поведение масс людей в протяженной исторической ретроспективе.
Если этнические архетипы метафорически  можно представить как магнитные линии, вдоль которых выстраивалась активность народов в истории, то сама возможность этой активности в значительной мере зависела от витальной силы народа. Я использую этот термин как интегральную характеристику спектра явлений, находящихся на стыке биологии и социальной жизни. Демографическая динамика и способность  восстановления жизнеродного потенциала, ассимиляторская сила и высокая жизнестойкость, адаптация к суровым природно-климатическим условиям и  невыносимой жизни, психическая энергия, моральная и экзистенциальная сила – все эти, присущие в той или иной мере народу свойства, не могут быть объяснены в рамках только социальных или биологических наук. Закономерности функционирования этнической группы именно как биосоциального явления я  и маркировал термином «витальная сила».
В похожем, хотя не идентичном смысле Лев Гумилев  использовал термин «пассионарность», завоевавший, несмотря на крайне скептическое отношение к нему  этнологии, популярность в обыденных представлениях и даже научном дискурсе. В отличие от Гумилева я не нуждаюсь в более чем  сомнительной гипотезе о космической природе пассионарности -  внеземном энергетическом импульсе, порождающем «пассионарный толчок» . Вместе с тем надо признать, что современное состояние науки не позволяет объяснить глубинные причины и характер  функционирования биосоциальных групп. Поэтому предложенное мною раскрытие понятия «витальная сила» представляет нечто среднее между эмпирическим обобщением и научной гипотезой.
В контексте исторического анализа общепризнанна важность демографического фактора. В методологии школы «Анналов», которая отчасти составляет и методологию моего исследования, демографии уделяется большее значение, чем политической динамике. В оптике Большого времени  XX век оказывается не эпохой двух мировых войн, нескольких революций, краха колониальной системы и т.д., а временем взрывного роста населения в некоторых регионах Земли, началом изменения расового и этнического состава населения Европы и т.д.
Однако вектор демографических процессов не может  быть понят только как итог констелляции природных (география, климат) и социально-культурных (здравоохранение и медицина, социальная сеть и т.д.) факторов. Эти процессы имеют также внутреннюю логику, не сводимую к внешним влияниям и, более того, иррациональную с этой точки зрения. Как объяснить взрывной рост великорусского населения с начала XVI в. по конец XVIII в.,   то есть в промежуток времени, включавший церковный раскол, Смутное время, тяжелейшие для населения петровские реформы, непрекращавшиеся войны, неурожаи и прочие типичные для России беды и напасти? И все же за этот отнюдь не вегетарианский период численность русских увеличилась в четыре раза, с 5 до 20 млн. человек! Более того, складывается впечатление, что потери не сдерживали, а стимулировали рост русской рождаемости. В течение того же времени численность населения Франции и Италии, находившихся в несравненно более благоприятных климатических (а Франции – и в политических) условиях, выросла несравненно меньше: французов – на 80 %, итальянцев – на 64 % . Причем  Россия,  Франция и Италия имели в то историческое  время близкий тип воспроизводства населения.
Как и чем объяснить этот феномен? Современная демографическая наука этого не знает. Она не имеет объяснений ни росту рождаемости народов в неблагоприятных условиях, ни, наоборот, драматическому падению их рождаемости в условиях благоприятных, предпочитая в позитивистском духе фиксировать и описывать тенденции,  устанавливать слабые и сильные корреляции (которые, однако, не тождественны причинно-следственным связям). Если этот механизм и удастся в будущем расшифровать, то, скорее всего, на путях социобиологии, ибо недостаточность чисто социогуманитарного подхода уже слишком очевидна.
Бесспорно, Российская империя имела русскую биологическую основу. Взрывной рост русского населения пришелся именно на эпоху формирования основного ее тела, когда засевшая в лесах Московия превращалась в евразийского гиганта и вершителя судеб Европы. А для этого требовались люди, очень много людей. Людские ресурсы империи сыграли в ее геополитическом успехе не меньшую роль, чем необъятные пространства. Возможность почти неисчерпаемого пополнения вооруженных сил компенсировала техническую отсталость, просчеты политического и некомпетентность  армейского руководства, оказавшись решающим фактором успеха в затяжных войнах – от Северной до Великой Отечественной.
Никогда и ни у кого в истории не было шансов взять верх над русскими в тотальной войне на русской территории. Подчеркиваю: над русскими. Ядро офицерского корпуса и основной состав армии во всех ее исторических модификациях составляли именно русские – даже тогда, когда они оказались относительным этническим меньшинством в общей численности населения империи. В условиях постоянных войн (из каждых трех лет своей истории два года Россия находилась в состоянии войны) выковался  самой стойкий и выносливый в мире солдат - русский, которого, по словам Фридриха II, «мало убить, его еще надо повалить» .  
Отсюда понятно, что дело не сводилось к одной лишь демографии – численности и динамике населения. Если бы дело обстояло таким образом, миром давно бы уже владели китайцы или кролики.  Биологическая сила русского народа была неразрывно сопряжена с его экзистенциальной и психической силой, нервной энергией. Знамениты русская стойкость и выносливость – в бою, и в мирное время, которое по своей тяжести мало уступало военному лихолетью.
Похоже, что и морально-психологические качества русских имели  биологическое соответствие.   «Главная качественная особенность современной географии болезней сельского населения (европейской части России. – В.С.) – уменьшение заболеваемости к северу, можно думать, задана именно в позднем палеолите отбором на высокую жизнестойкость (курсив мой. – В.С.) с приближением к границе ледникового щита» . Генетически детерминированная жизнестойкость составила важнейшую предпосылку русского освоения пустынных и суровых пространств северной Евразии.
Конечно, аборигенные народы Арктики значительно лучше русских приспособлены к жизни на Севере. Однако чем они еще могут похвастаться, кроме подобной уникальной специализации? Русские же создали великое государство в самых суровых в мире природно-климатических условиях – не только повторить это историческое достижение, но даже приблизиться к нему не удалось ни одному народу.
Витальное качество народа не сводимо к сумме социальных и культурных характеристик, это – имманентная этнической группе интегральная социобиологическая характеристика. Несмотря на неясность понятия «витальная сила», без него  не удается объяснить историческую динамику в Большом времени. Весьма характерно, что аналоги концепта «витальной силы» явно или имплицитно присутствуют в большинстве объяснений взлета и падения империй.
Так, современный русский академический автор пишет, что для строительства любой империи необходима «избыточная энергетика населения (пассионарность – как витальная, так и метафизическая)» .  Значит, и падение империи предопределено упадком этой самой энергетики (она же - витальная сила). Вообще же популярный тезис об «имперском перенапряжении» подразумевает усталость общества и элит от груза имперской ответственности. Но ведь усталость – понятие не только социальное, но и биологическое.  
Можно проследить по крайней мере одну важную эмпирическую закономерность. Судя по истории России и Европы, витальная сила обратно пропорциональна успеху и масштабам социального творчества. Ее ослабление и надлом  происходили по мере разворачивания государственного строительства и территориальной экспансии.  Как это происходило в нашей истории, поведает следующий раздел книги.
avatar
Белов
Admin

Сообщения : 913
Репутация : 290
Дата регистрации : 2011-01-30
Откуда : Москва

http://mirovid.profiforum.ru

Вернуться к началу Перейти вниз

Предыдущая тема Следующая тема Вернуться к началу

- Похожие темы

 
Права доступа к этому форуму:
Вы не можете отвечать на сообщения